Цитаты из книги Волки и медведи

"Человек же, скотина, разве Родину из-за слов любит? Нет, человек тогда Родину любит, когда Родина его за печёнку пощупает, чтобы память в ней осталась. Это уже навсегда, в печёнке если. – Он покосился на меня и взвизгнул: – Молчать, гнида!"

«Ненависти теперь прощается всё, любви – ничего».

"...вид… ну, какой бывает, когда истеричная шелупонь изображает облечённую властью невозмутимость."

Это был писатель из тех, кто, если нужно описать траву, обязательно скажет: «зелёная», про тишину — «гробовая», про кожу девушки — «нежная, как шёлк», — и всё потому, что прочел слишком много книг, в которых траву склоняли на столько ладов и сравнивали со множеством таких вещей, что ничего травяного в ней не осталось, а прочтя, вернулся к исходной точке: трава, собственно говоря, зелена.

Неотразимой, - говорит Фиговидец, - ложь делает не правоподобие, а тайные страхи того, кому лгут. Любой поверит в то, что уже видел в своих кошмарах.

Разочаровавшись в политике, он сделал последнюю ставку - на культуртрегерство. Кто бы ни стоял за её спиной, кто бы ни прятался под её знамёнами. культура всегда будет благом. Она даёт то, что уже не отнять, - и то, что она даёт, не может быть использовано против человека. Другое дело, что человек не всегда хочет брать предложенное, а силой - поймите правильно, исключительно нематериальной, силой, так сказать, принуждения к духовности - здесь ничего не добьёшься.

Не имея удовлетворительного ответа, он вычёркивал вопрос.

Весна проходит слишком быстро для нас, оглушенных зимой, и поэтому первым дням лета присуща странная, отталкивающая жестокость - как при столкновении с чужой молодостью, чья сила не смирена обстоятельствами, усталостью и совестью.

Идея коалиции всегда будет притягательна для людей, которые в глубине души верят, что из сотни карликов можно склепать одного великана.

- Тяжело убивать? - Да, - сказал я честно, - У меня потом два дня спина болела.

Официальный обед должен быть таким же двусмысленным, как официальная бумага. Очертания лиц и мыслей вроде бы различаешь, но настоящей ясности нет. Очень гуманно.

- Ну и зачем говорить то, что не осмелишься повторить для всех? Муха обдумал и спросил: - А что изменится, если я буду думать одно, а говорить другое? - Тогда в глаза обзывай, - буркнул растерявшийся фарисей. - Всё честнее.

Стену за его спиной изобильно покрывали инструкции на серой бумаге и в кривых рамочках и агитационные плакаты. Кроме стандартного "НЕ УБИЙ" здесь висели специфически ментовские "ПУЛЯ РУРА - КУЛАК МОЛОДЕЦ" и "СВОБОДА ВОЛИ ВРЕДИТ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ".

С излишним почтением относясь к своим убеждениям и с недостаточным – к истории, специалисты не умели заподозрить, какая роль отведена им историей в отместку: благонамеренные, но зловредные люди, которые несут прогресс и всюду приносят разруху.

Он отвесил мне взгляд, который сам считал высокомерным. Но с высокомерием и гордостью та беда, что ими невозможно проникнуться сознательно. Когда человек говорит себе: "Хочу быть гордым", - именно это желание, а вовсе не сама гордость, написано у него на морде.

("В этом, - скажет мне потом Канцлер, - главная проблема правого берега. Не грязь, не лень. Вы начинаете думать, вместо того, чтобы выполнять инструкции".)

Здесь каждое новое поколение вырастало, как трава по весне, с упорством и свежестью травы - и её беспамятством, не порождённым ли, как знать, абсолютной точностью воспроизведения. Зачем траве что-либо помнить, если она всегда трава, одна и та же; не была птицей и не станет деревом.

- Притормозить пора, роднуля, - говорил между тем Календула. - Пора беспредел сворачивать. Народ реально устал. А когда народ устает, он шалеет. Вытаптывает вокруг себя всё, вовсе не думая, где возьмет завтра кусок в рот положить. У него и слова-то такого больше нет - "завтра". Ты понимаешь, что это значит, когда "завтра" исчезает? С таким народом ничего не сделаешь, ни ему, ни с ним.

Ах, нетрудно поймать дурака на слове - и всё же нужно признать, что подлость и глупость, поделенные на всех, предсказуемо становятся фигурой речи. Никто, бранясь, под "мы такие-сякие" не разумеет "такой-сякой я". Из "мы" вымывается вся личная ответственность, превращая "мы" в "они" - как с другими целью и результатом, но на тех же основаниях нож убийцы превращается при смене местоимения в лес обнажённых за правое дело копий.

- Если кто-то перестает соблюдать правила, - ответил я, - они от этого быть правилами не перестают. - Даже если вообще все перестанут? - Даже так.