Цитаты из книги Беззоряне море

Каждая такая дверь, если кто-то решится открыть ее, приведет в Гавань на Беззвездном море.
Мало что отличает их от самых обычных дверей. Некоторые совсем простые. Другие затейливо изукрашены. У многих имеются круглые, шариком, ручки, ждущие, чтобы их повернули, но у других это рукоятка, на которую надо нажать.
Тогда двери поют. Неслышные песни сирен, обращенные к тем, кто жаждет знать, что за ними.
К тем, кто, как по родному дому, тоскует по месту, где никогда не был. К тем, кто ищет, даже не зная, что (или где) ищет.
Те, кто ищет, найдут.
Предназначенные им двери ждут их.
Но то, что случится потом, у всех разное.
Порой кто-нибудь отворит дверь, посмотрит внутрь и закроет ее снова.
Другой, стоя перед дверью, оставит ее как есть, пусть даже любопытство его задето. Подумает, что сначала нужно спросить разрешения. Подумает, что дверь ждет кого-то еще, хотя, по правде, ждет она именно его.
Есть такие, кто, отыскав дверь, откроет ее и войдет – чтобы посмотреть, что ж там за нею.

Глубоко под землей, спрятанное от Солнца и Луны, на берегах Беззвездного моря кроется лабиринту подобное сплетение туннелей и комнат, доверху заполненных всяческими историями. Истории внесены в книги, закупорены в стеклянные банки, ими разрисованы стены. Поэмы начертаны на коже и впечатаны в розовые лепестки. Сказки выложены напольной плиткой, сюжеты отчасти стерты, вытоптаны ногами. Легенды вырезаны по хрусталю и подвесками украшают светильники. Были и небыли внесены в каталог, им обеспечены долговечность и уважение. Мифы бережно сохраняются, в то время как меж них взрастают свежие перепевы.

Место это, обширно раскинувшееся, в то же время изящно и удобно устроено. Затруднительно оценить его площадь. Коридоры приводят в залы и галереи, а лестницы свинчиваются то вниз, то вверх, в альковы и аркады. Всюду двери, которые куда-то ведут, в иные пространства, к другим историям, к новым тайнам, которые предстоит раскрыть… и всюду книги.

Это святилище для тех, кто истории рассказывает, кто истории сохраняет, кто истории любит. Они едят, спят и видят сны, окруженные хрониками, летописями, сказаниями.

Олень стоит на снегу. Сморгни, и он исчезнет. И олень то был – или что-то еще? Чувство, оставшееся неназванным, или тропа, по которой никто не пошел, или закрытая дверь, которую не открыли? Или все же то был олень, мелькнул между деревьев и умчался, не потревожив ни ветки? Олень – это выстрел непрозвучавший. Упущенный шанс. Украденный, как поцелуй. В забывчивые нынешние времена, когда обычаи изменились, олень иногда задерживается чуть дольше. Ждет, хотя раньше не ждал никогда, и не мечтал бы подождать, и не дал бы себе времени помечтать. А теперь ждет. Чтобы кто-нибудь выстрелил. Пронзил ему сердце. Чтобы знать, что его запомнят.

– Потребуется ли вам знать, в какой стороне Мекка? – спрашивает Хранитель.
– Нет, благодарю вас. Я агносто-паганист.
Хранитель вопросительно поднимает бровь.
– Духовная жизнь меня занимает, а вот религиозная – нет, – поясняет Закери.
Он умалчивает о том, что думает на самом деле, а думает он о том, что его храм – это когда, затаив дыхание, слушаешь захватывающую историю, и когда в ушах звучит музыка ночного концерта, и когда нажимаешь на стрелку “бой” в игре-стрелялке. Что религия его покоится в тиши свежевыпавшего снега, в правильно приготовленном коктейле, между страниц книги уже начатой, но еще не дочитанной.