Цитаты из книги Piccola Сицилия

Потому что для этих нацистов человек не может быть одновременно итальянец, тунисец и еврей.

Если человек что-то делает из любви, он не виновен. Виновным становишься, только когда действуешь не от сердца. Виновным перед самим собой.

Но если ты однажды решишь порыться в мобильнике своего любимого, пока он стоит под душем, значит, конец уже не за горами.

...человек состоит из того, что его окружает: наши любимые, язык, обволакивающий нас с детства, дом, в котором мы учились ходить, аромат яблочного пирога из кухни и клен в саду, привычном к смене времен года, зимним метелям и летней неге, – все это не пересадить на новое место и не возродить. Родина – обрамление души.

Когда умирает большая любовь, мы теряем не только человека, но и доверие к жизни.

Ты никого не можешь изменить. Если кто-то сам себя не любит, твоей любви ему будет мало. Это всё равно что лить воду в ведро с дырявым дном. Сколько сверху дольешь, столько вытечет снизу.

Но хуже скорби – неизвестность, которой нет конца.

Молчащий лучше видит

Британцы показывали у себя падающие с неба «мессершмитты», немцы – подбитые «спитфайры».

Подчинение приказу оправдывает все.

Это еще не конец, – говорил по радио Черчилль. – Это даже еще не начало конца. Но это, возможно, конец начала!

- А кем вы себя считаете? - спросил Мориц. - Евреем, или итальянцем, или тунисцем?

Альберт взглянул на него серьезно, но и весело:

- вот это очень немецкий вопрос.

- почему?

- вы используете «или». Мы предпочитаем «и».

но какой прок от Бога, когда у тебя нет родителей?

В любом полете есть середина, и это не всегда половина времени, а точка, в которой мысли, связанные с местом вылета, сменяются мыслями о месте прилета.

Тот, кто питает к людям интерес, не ставит себя выше других. Всезнайкам, упертым спорщикам и торговцам истиной любопытство не свойственно.

Есть книги, в которые я с удовольствием забиваюсь как в щель, в которых полностью растворяюсь каким-нибудь дождливым воскресеньем, не вылезая из постели.

Сколько людей должны перестать молчать, чтобы их стало больше, чем можно пересажать? Критическая масса революции.

В каждой семье есть табу и есть кто-то, оберегающий его.