Цитаты из книги Имитация

– Жизнь оборвана по обоим концам, – сказал я философски. – Тебя не было до рождения и не станет после смерти. То есть рождение – почти то же самое, что и смерть, только в другом направлении. Но почему-то людям не приходит в голову горевать от того, что до рождения их не было. Людей беспокоит только смерть.

мне казалось, что психолог должен быть женщиной в годах с ярким веселым взглядом и сильно напомаженными губами. То есть, выходит, психолог – это кто-то вроде тамады, готовой в любой момент развлечь публику.

– Встречаешься с Дашей Сусловой? Вот это номер. Ей-то что? – Мы знакомы. Так себе ответ. Знакомы, ага. Хорошо знакомы. Очень хорошо знакомы. Очень-очень хорошо знакомы. – Она говорит, ты ее парень. – Да, но… ведь мы в любом случае знакомы.

Я задумался. Интересно, а из нас с Дашей – кто тема, а кто подголосок? Или мы равноценны и звучим двухголосно? Может даже, из нас получилась бы неплохая фуга? А Валерия? Контрастная тема?

Все-таки я дурак, полный, как луна в полнолуние. Полчаса мешать кофе, а потом заявить, что не любишь без сахара, и гордо уйти. Уметь надо.

– Давайте ВВП! – выкрикнул кто-то из-за спины Даши. – Валовый внутренний продукт? – Водка, вино, пиво, – пояснил он и загоготал.

– Именно этим занимаются композиторы.

– Я думал, они сочиняют музыку.

– Они подбирают для своей боли подходящую мелодию. Творчество – лучшее лекарство.

– Разве можно не бояться боли?

– У некоторых получается. Мелодия боли всегда диссонирует с нашей собственной. Это пугает. Но можно ведь подобрать мелодию, которая будет гармонировать, да?

Да, жизнь похожа на фугу. Только голоса в ней появляются, не спрашиваясь, по воле случая.

Я глотнул кофе. Вкусом он напоминал заваренный кипятком ботинок.

Когда вошел в квартиру, первое, что услышал, — тихий мамин смех, первое, что увидел, — чужие ботинки в прихожей. Стоят так, как это бывает только с чужими ботинками, — немного в стороне от других, как будто стесняясь. Под аккомпанемент маминого смеха.

Тянуло уйти куда-нибудь, раствориться где-нибудь. Никого не слышать, не видеть, не думать, не сочинять никогда ничего. В сердце гвоздем засели слова Гены: «Что, если твой отец жив?» А что, если нет? Не хочу надеяться. Да что угодно пусть происходит, только не надеяться! Зачем он так сказал? Кто его спрашивал?

«Что, если твой отец жив?» — билось в мозгу.

А что, если да? Где он сейчас? И где был девять лет? И что: тупая загадка — лучший способ заговорить с сыном после девяти лет разлуки?

Немалая площадь плотно покрыта грудой расколотых зеркал. Я не удержался, взглянул на это с высоты своего роста.

«Плохая примета — смотреться в разбитое зеркало», — вспомнил.

Зеркальное полотно причудливо рвало на куски реальность. Небо — ошметки облаков, голубо-серые обрезки, а мое лицо — картина Пикассо. Может, так он и писал свои полотна?

Я смотрел в равномерно пыльное окно на людей, толкущихся на остановках. И сравнивал их с музыкой. Незнакомые люди, чьи макушки я видел из трамвая, были для меня неинтересными, банальными темами. Кто-то даже не был темой, как вон тот мальчик, он просто держится за мамину руку, а она ему что-то непрерывно рассказывает. Это она — тема, а мальчик лишь подголосок. Но он может вырасти в самостоятельную мелодию, у которой появится свой подголосок. В виде подружки, например.