Цитаты из книги Родинка на щеке

Мама любит повторять фразу из фильма: «Счастье - это когда тебя понимают». А я думаю, нет: счастье - это когда тебе грустно и прекрасно одновременно.

Правда — это всегда хорошо. Пусть даже сперва и плохо.

...когда ты одинокий и никого у тебя нет совсем, очень важно про кого-то думать. Даже, может,  он про тебя и не думает совсем, это не главное. Главное - что ты думаешь. И это тебе помогает.

...счастье - это когда что-то щемящее-щемящее. Как мамина колыбельная в далёком детстве. Как силуэты танцующих сквозь гирлянды новогодних огней. Как река и маленькие домики на том берегу.

Мама мне как-то говорила, еще раньше: если кто тебе неприятен — представляй, что убираешь его в стеклянную банку. И крышкой закрываешь плотно. Я представлял, и правда помогало иногда. Вот так же и в земле их можно представлять, давно мертвыми. Если в банку они вряд ли попадут, то уж в землю-то по-любому… И легче, и грустно.

По крайней мере, у таких, как мы, творческих натур, всегда так. Что ничего не забываем и с каждым днем все больней. И всю жизнь потом вспоминаем и мучаемся виной и жалостью. И надо, надо научиться все это забывать. Самим. Раз не прилетят из будущего и не помогут. Убирать, стирать из памяти события из прошлого. Чтоб не было так мучительно. И болезней, может, даже не было бы. Все болезни потому что — от нервов. Ну, почти все.

Знаешь, не мое дело, конечно… Но вот я думаю. Ты обижен на маму, она говорила. Наверное, есть за что. Но — при чем тут я, папа? У вас с ней не сложилось, это бывает, но — почему не сложилось у нас с тобой? Разве так должно быть?

И вот, понимаешь, я думаю: будет у меня когда-нибудь сын. И ему надо будет со мной на мужские темы поговорить, посоветоваться. А что я ему скажу, если сам ничего не знаю? Так и получается: ты не только от меня ушел, но и от своего внука будущего.

— Все зло — от баб! — бубнил Виталий Прокопьич, внимательно глядя мне в зрачки, растягивая мне веки пальцами. — Нечего с ними вообще связываться! А то все лечение насмарку! Вот у меня бывшая жена. То не так, это не так ей. То, мол, из окна выкинусь! И ведь выкидывалась сколько раз! И хоть бы что ей, собаке. Конечно, первый этаж, но все-таки… Развелся - хоть вздохнул свободно!

Тут ничего мало-маль- ски острого нельзя. Ни ручек, ни вилок (мы в столовой даже макароны ложками едим), ни зубочисток… Мама мне как-то зубочистки принесла, так не разрешили. Книгу Лермонтова, значит, разрешили, где все такое мрачное и вообще, а несчастные зубочистки — ни в коем случае. Обидно. И в зубах неудобно ковырять.

Знаете, когда ты одинокий и никого у тебя нет совсем, очень важно про кого-то думать. Даже, может, он про тебя и не думает совсем, это не главное. Главное — что ты думаешь. И это тебе помогает.

Ну, трудовик и кричит опять, что у меня руки из задницы, и какой я мужик вообще, и что со мной дальше будет… А что со мной будет? Вот, пока психиатрическая, а там посмотрим.

Вот Леня Гапликов, ведущий, и разозлился тогда: — Да что же из тебя каждое слово клещами прихо- дится вытягивать! А еще поэт! А где сказано, что поэт обязательно должен болтать как попугай? Я вот думаю, наоборот. Поэты все молчаливые были. Как я. Пушкин молчал. И Блок молчал. И Есенин. Ну, Есенин, может, и болтал, но только когда выпьет. А когда выпьет — не считается. Это ведь уже не ты, это в тебе алкоголь говорит.

Врач мой, Виталий Прокопьич, так и говорит: — Используй, Митя, свои способности. Сублимируй. Например, чувствуешь, поплохело — запиши что-нибудь приятное. Воспоминания какие-нибудь, события… И сразу полегче станет, вот увидишь.

Мне кажется, писать надо про то, что действительно волнует, а не так, что — цветочки, апельсинчики, мишки-зайчики… Не такие уж мы дети, чтобы про мишек-зайчиков до сих пор писать.

— Ты, Миша, уже поперек себя шире, — говорит Валера. —Нельзя так жрать. Как ты в космос-то собрался возвращаться? Тебя ж ни одна планета не выдержит! Рухнет на фиг вместе с небом! — Вы ничего не понимаете, — обиженно басит Миша. — В космосе невесомость, там не важно, кто сколько весит… Ну дайте еще котлетку, ну пожалуйста!