Цитаты из книги Dulceagrio

“Tasting is a farce,” she said with her eyes closed, nose deep in the bowl of the glass. “The only way to get to know a wine is to take a few hours with it. Let it change and then let it change you. That’s the only way to learn anything—you have to live with it.”

Шампанское и молчание – единственное убежище на свете.

I had never thought of a tomato as a fruit—the ones I had known were mostly white in the center and rock hard. But this was so luscious, so tart I thought it victorious. So—some tomatoes tasted like water, and some tasted like summer lightning.

Once, when we were wild, sugar intoxicated us, the first narcotic we craved and languished in. We’ve tamed, refined it, but the juice from a peach still runs like a flash flood.

Salting the most nuanced of enterprises, the food always requesting more, but the tipping point fatal.

“Aging is peculiar,” she said, moving a piece of parsnip around the plate with her fork. “I don’t think you should be lied to about it. You have a moment of relevancy—when the books, clothes, bars, technology—when everything is speaking directly to you, expressing you exactly. You move toward the edge of the circle and then you’re abruptly outside the circle. Now what to do with that? Do you stay, peering backward? Or do you walk away?”

A certain connoisseurship of taste, a mark of how you deal with the world, is the ability to relish the bitter, to crave it even, the way you do the sweet.

BITTER: always a bit unanticipated. Coffee, chocolate, rosemary, citrus rinds, wine. Once, when we were wild, it told us about poison. The mouth still hesitates at each new encounter. We urge it forward, say, Adapt. Now, enjoy it.

Any business transaction—actually any life transaction—is negotiated by how you are making the other person feel.

Есть много романтичных причин смотреть рассвет.

У женщины должно быть нужное настроение, иначе не стоит её целовать.

Горький – всегда чуточку неожиданный. Кофе, шоколад, розмарин, лимонная цедра, вино. Когда-то, когда мы были варварами, горечь предостерегала об отраве. Вкусовые рецепторы все еще сопротивляются при встрече с ней. Мы их убеждаем: «Приспосабливайтесь», а еще «Наслаждайтесь».

Нельзя делать что-либо, не выкладываясь на все сто процентов.

Диваны развивают в людях лень. Уверена, будь у меня диван, я ничего бы до конца не довела.

Когда привезли трюфели, казалось, сами картины на стенах накренились, провожая их взглядом. Трюфели – великие фанфары зимы, знаменующие эксцессы чревоугодия на фоне нищеты ландшафта. Сначала прибыли черные, и повара упаковывали их в пластиковые квартовые контейнеры, пересыпая рисом сорта арборио, который оттягивает на себя влагу. Нам пообещали ризотто из напитавшегося риса, когда трюфели закончатся.

Соленое. Рот наполняется слюной. Масло из Бретани, плавящееся от прикосновения. Кристаллы розовой соли из Гималаев, матовые серые катышки – из Японии. Бесконечный поток кошерной соли, льющейся из руки Шефа. Подсаливание – целое море нюансов, блюдам всегда требуется еще. Мало соли, и пища кажется пресной, много – она погибла.

Сладкое. Гранулированный, истолченный, коричневый, тягучий, как мед или патока, – сахар. Обволакивающий небо молочный сахар – лактоза. Когда-то, когда мы были дикими варварами, сахар нас пьянил, – первый наркотик, которого мы жаждали и по которому томились. Мы его приручили, рафинировали, но сок из персика еще хлещет, поднимаясь, как вода из забитой ливневки.

Невозможно забыть сказки, которые мы себе рассказываем, даже если их должна была вытеснить правда.