Цитаты из книги Друг апрель

«Дядя молчал. Тогда Аксен спросил сам: - Дядя Гиляй, а для чего это вы все придумали? - Что именно? - Ну, весь этот маскарад? Непонятно совсем… - Видишь ли… - дядя Гиляй почесал сигариллой подбородок. – Я пообещал… В некие времена… далекие, отстоящие от наших изрядно… Давно, короче. Так вот, давно… Дядя Гиляй с удовольствием закурил. - Я человек не очень… скажем так, добродетельный и периодически вступаю в конфликт с нормами общепринятой морали… Ты понимаешь, о чем я? - Ну да, в общих чертах… - Догадливость – проклятье нашей семьи, - Гиляй выпустил дым через ноздри. – Жизнь – она требует равновесия… хотя бы относительного. Путем длительных экспериментов на самом себе я выяснил: каждые восемь средних злодеяний должны уравновешиваться по крайней мере двумя добрыми делами. Иначе – кирдык, все разваливается, поверь моему опыту… И вот это… ну, пузыри, сигаретки – это, типа, мое покаяние… - А материализация? - Материализация – всегда впечатляет, - изрек дядя Гиляй. – Неокрепшие умы трепещут, как липа на ветру… И вообще красиво, - дядя вздохнул. – Это искусство немногих, эзотерика души… Он взмахнул рукой, щелкнул пальцами, прямо из воздуха посыпались конфеты. Аксен умудрился поймать все. - Цирковно-приходское училище, - прокомментировал дядя, - два курса, между прочим, вольтижер второго разряда, слесарь-дефектолог… Изгнан происками врагов… Дядя Гиляй снова щелкнул пальцами, и чудесным и опять непонятным образом в его руке возникла плоская бутылочка с коньяком. - Дорогой мой Ваня… Всегда надо бежать скорее поезда… Искушение сильнее меня, не могу смотреть на страдания народа… - Гиляй приложился к бутылке, в четыре глотка ее осушил. – Расширяет сосуды, полезно для релаксации. Народ так всегда делает. Аксен ничего не сказал, с материализацией было все ясно».

Ждать. А к марту, к первой земле, Аксён уже разбирался в ожиданиях лучше всех на свете. Он стал настоящим специалистом. Он стал мастером. С изумительной точностью дегустатора вин, он определял оттенки ожидания, их было много, чуть ли не каждый день приносил новые. Тусклое, это когда серо, когда безнадега. Злое. Это когда не находишь себе места, хочется что-то делать, головой об стену лупиться, когда нетерпение. Радостное, самое глупое и страшное — потому что знаешь, что станет после, что оно сменится тьмой, и даже кости начнут болеть, и локти опухнут. И темное. Когда огонек в желудке раздувается до размеров кулака, занимает все пространство и жрет. И бесполезно хоть что-нибудь делать, ни одно занятие не дает забыться, и каждую секунду, вместе с кровью в голову бьет — «еще долго, еще долго, еще долго…» Она стоила того, чтобы ждать.

Глаз моря. Черный. Белый камень — черный круг, так, чуть треугольный кружок. Найдешь глаз моря, обязательно к морю вернешься, так бывает, примета настоящая. А если глаз нашел, а на море не был, тогда что, наоборот? Море к тебе вернется? Кажется, тут было оно когда-то, в мезозойскую эру, на географии говорили… Море и динозавры. И сколопендры в пять метров, из песка морды свои задумчивые выставляли. Может, это глаз сколопендры. Сколопендра — это жук. Хорошо, наверное, быть жуком. Или лучше мышью. Спрятаться между бревнами, в стене, и жить. А еще лучше в летаргию впасть, но не в простую, а в редкую какую-нибудь, чтобы у трех человек в мире такая была, и все в Америке. Перевезли бы его в Америку, пролежал бы он там двадцать лет, а какие-нибудь благотворители на его счет деньги бы перечисляли. И через двадцать лет очухался (ну, пусть молния ударила), молодой, богатый и в Америке. Так даже лучше, чем мышью…