Цитаты из книги Читалка

Артишок — овощ одиночек. В компании есть его трудно, но когда ты один — это воистину пища богов. Медитативный овощ, предназначенный для настоящих гурманов. Вначале твердый и плотный, затем понемногу все более мягкий и нежный. Постепенно зеленоватый оттенок бледнеет, переходя в соломенный, открывающийся взору за последним из остроконечных фиолетовых лепестков. Уксусный соус подчеркивает нюансы вкуса каждого следующего слоя. Темп продвижения выбираешь себе сам. Артишок тебя не торопит. Можно по несколько минут держать во рту каждый листик, пока язык не ощутит горечь; можно, напротив, вонзить зубы в основания нескольких листиков сразу и отхватить добрый кус плотной мякоти. Для артишока существует лишь одно табу — спешка. Этот овощ диктует свои правила этикета. Затем наступает миг развлечения — ты удаляешь внутренние волокна. Прижимаешь их большим пальцем и аккуратно срезаешь ножом прядку за прядкой, в нежном, почти любовном содрогании, освобождая сердцевину от ее шевелюры. И вот она — награда: с помощью вилки и ножа ты проникаешь в сердце артишока, молясь про себя, чтобы взрастивший его садовник не оставил в нем ни намека на мучнистый привкус.

Собственно, ради нее я и притащился в это угрюмое местечко, словно специально созданное, чтобы портить людям настроение. Машина называется POD и напоминает нечто среднее между небольшим комбайном и гигантским принтером. POD — Print On Demand, печать по заказу. Если вам до зарезу нужна книга, которой нет в продаже, — милости просим, вам изготовят ее на месте, как суши в японском ресторане.

Я гордо протягиваю служащему свою читалку и тычу пальцем в название на виртуальной полке. Это тоненькая книжка, электронную версию которой мне удалось раздобыть не вполне законным путем. Ни одного бумажного экземпляра не сохранилось. Похоже, читалка с тем же успехом может служить кладбищем книг и местом их загробной встречи по вечерам.

Речь идет о «Пятидесятилетии в Сен-Квентине» добряка Жака Бенса, маленьком шедевре, депрессивном до уморы, романтичном до мачизма и стилистически безупречном до совершенства. Я намерен преподнести его Адель — за бокалом шерри.

Никакого бумажного шелеста, никаких миганий лампочек — текст просто перетекает из читалки в машину, которая слегка вздрагивает и, не выпустив ни единого клуба дыма и ни капли машинного масла, печатает книгу, брошюрует ее и одевает в не сказать чтобы исключительно изящный, но все же настоящий переплет. Бумага грубовата, страницы перелистываются не без натуги — но это книга, которой не существовало и которую я держу в руках.

Не прерывая речи, я поднимаюсь со стула. Достаю складной нож и штопором открываю для гостей бутылку пик-сен-лу. Я выбрал это вино потому, что оно еще не достигло своей финальной стадии. Пик-сен-лу бывает средненьким, бывает безумно дорогим (цена не всегда соответствует качеству), но чаще — впитавшим много солнца и со временем обретающим свои неповторимые черты. Это вино для начинающего дегустатора. Мальчишеское вино. И вдруг я замираю на месте: они хором интересуются, нет ли у меня пива. А пива у меня нет. Полагаю, они рискнут попробовать вина, но, боюсь, без всякого удовольствия.

Тебя пугает, что ты не сумеешь распознать, обладает рукопись литературными достоинствами или нет. Ты боишься, что тебе не хватит культуры, знания великих книг, знакомства с литературными направлениями, в результате чего ты прозеваешь главное и упустишь редкую жемчужину. Эти страхи неизбежны, и они будут сопровождать тебя всю жизнь. От них нельзя избавиться, потому что ни один человек на свете не способен овладеть в таком огромном объеме знаниями, без которых, как тебе сейчас кажется, невозможно хорошо делать нашу работу. Успокаивайся тем, что ты не нанималась литературе в сторожа. Даже сами писатели — не сторожа литературе. Литература — это не некая изначальная сущность, которую автор вкладывает в текст; литература — это невероятно сложное коллективное творчество, оцениваемое спустя годы. Разумеется, каждый автор вносит в него что-то свое, как и издатель, формирующий книжные серии, но главное решение принимают не они, а читатели, в том числе журналисты, книготорговцы, университетская наука, начальная и средняя школа. Часто они не соглашаются друг с другом, меняют мнения, в результате чего в литературе отсутствуют заданные границы и формы. Возвращаются, казалось бы, прочно забытые авторы; другие, вроде бы утвердившиеся навсегда, погружаются в пучину забвения. В конце концов остается твердое ядро из писателей, которых все считают великими, но никто не любит.

— Но все-таки что нужно делать, чтобы уменьшить риск ошибки?

— Читать, конечно. Постоянно, все без разбору. И еще надо любить книги. Если ты по-настоящему влюблена в текст, который собираешься печатать, это значит, что он уже сделал первый шаг на пути к вечности.

Литература — это не некая изначальная сущность, которую автор вкладывает в текст; литература — это невероятно сложное коллективное творчество, оцениваемое спустя годы. Разумеется, каждый автор вносит в него что-то свое, как и издатель, формирующий книжные серии, но главное решение принимают не они, а читатели, в том числе журналисты, книготорговцы, университетская наука, начальная и средняя школа. Часто они не соглашаются друг с другом, меняют мнения, в результате чего в литературе отсутствуют заданные границы и формы. Возвращаются, казалось бы, прочно забытые авторы; другие, вроде бы утвердившиеся навсегда, погружаются в пучину забвения. В конце концов остается твердое ядро из писателей, которых все считают великими, но никто не любит.
— Пруст?
— Пруст, Бальзак, Расин, Мольер, Золя… В школе тебя беспрестанно пичкали ими, нарезав тонкими ломтиками. Что, разумеется, не отменяет их гениальности. Это было бы слишком просто.