Цитаты из книги Мари

Из всех сложносочиненных девушек эта маленькая красавица оказалась самой сложносочиненной.

такие женщины в любом возрасте, и в двадцать, и в семьдесят, могут не только обидеться навсегда на то, что ты счел мелочью, но и простить тоже могут абсолютно что угодно. В том числе и то, что прощать вообще-то нельзя.

Анализирует тот, кому плохо, а тот, кому хорошо, живет.

Сложносочиненные девочки - это, конечно, лучшее, что есть в нашем мире, самое лучшее, но не всякая конченная самовлюбленная стерва и садистка сможет вынуть душу с мозгом так, как это сделает очень хорошая, умная и не слишком уверенная в себе сложносочиненная девушка, которая всем будет желать только добра, у которой будет прекрасная душа и очень беспокойная совесть. Однако от стервы у нее имеется одно важное для нее самой отличие: лучше всего она вынимает душу с мозгом у самой себя.

Такие утонченные девушки никогда не бывают слишком уверенными в себе, и еще они, лишенные всякой грязи, почему-то больше всех склонны эту грязь в себе находить и стесняться себя. Стесняться до полного безумия, до диких поступков, до постоянной игры против себя.

Я стал чужим не только другим людям, с этим-то у меня тогда больших проблем не было: я, не изживший тогда еще юношеский идиотизм, все еще считал себя островом в океане, который может существовать сам по себе. Но я как будто стал чужим и этому острову. Я перестал чувствовать свое единство с ним. Теперь я был я, а остров - островом, и меня на него как будто выкинуло против моей воли, как Робинзона.

Вот так вот: увидел краем глаза, не разглядев лица, а запомнил навсегда.

В тридцать лет я себя уже достаточно хорошо знал и помнил, что такое безразличие к анатомии – признак бесцеремонно, без спросу и без разрешения, наваливающейся на тебя и все в тебе ломающей любви.

Я желал ей счастья, которое не дал и, наверное, не мог дать сам. Но перед тем как она меня забудет, мне бы хотелось, чтобы она поняла, что я ее любил, что не хотел обидеть и что не нашел не потому, что не искал или не хотел найти.

В ее голосе было что-то от быстрого и ловкого движения, которым котенок пытается лапой достать протянутую ему игрушку.

У нее были длинные веселые ноги...

И взгляд. Да, взгляд. Так нежно даже на ребенка не смотрят, как она смотрела на меня тогда.

Не сразу, а со временем я понял, что это было прощание.

Я вспомнил влажную скамейку, умоляющие глаза Мари и ее тонкую руку, упершуюся в меня. Твою мать, что же я наделал?! Ну да, так она и уперлась в меня рукой, прося остановиться. Это было единственным общим между этими историями, в которых, если разобраться, я был совершенно разными животными, но в обоих случаях животными. Как сказала мне та недолюбленная мной, не в последнюю очередь из-за своей избыточной проницательности, подруга: "Ты очень утонченная скотина. Но все-таки скотина".

У Женни было более узкое лицо, а у Мари были очень красивые узкие ладони. Вот так я и думал о ее руках, а когда через несколько минут поймал себя на том, что, глядя на лицо Женни, думаю о руках Мари, понял, что буду думать о Мари и глядя на голую белую стену, так как найду что-то общее и между ними. Хотя бы то, что эта белая стена напомнила бы мне о Мари той полной пустотой, которую она оставила во мне и вокруг меня.

Большие глаза, хоть убей, не помню, какого цвета. <…> То они были темными, то зелеными, то серыми, то голубоватыми. И каждый раз мне казалось, что вот этот цвет настоящий, подлинный, а те цвета, что были раньше, – обман зрения, освещения или моего собственного воображения. В общем, они у нее были изменчивого парижского цвета, так как ночной Париж все время меняет цвета, а я озаботился цветом ее глаз, только когда уже стемнело.

Она была какая-то трогательно тонкая. Она стояла, согнув правую ногу в колене, и склонив голову влево. Она казалась хрупкой, как стеклянная статуэтка, и эта неустойчивая поза придавала ей бездну очарования.