Цитаты из книги Sõda ja rahu

– Генерал, я обязан исполнять приказания, но не обязан переносить… – горячо и поспешно сказал солдат. – Во фронте не разговаривать!.. Не разговаривать, не разговаривать!.. – Не обязан переносить оскорбления, – громко, звучно сказал Долохов с выражением неестественной торжественности, которая неприятно поразила всех слышавших. Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф. – Извольте переодеться, прошу вас, – сказал он, отходя.

Видно было, что его раздражение ему самому понравилось и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу.

…в словах и жесте его не выражалось ни тени досады, а одно усердие к начальству и страх не угодить ему.

Хотя слова приказа и показались не ясны полковому командиру и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет, – в совете батальонных командиров было решение представить полк в парадной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем недокланяться, и солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились.

В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау.

Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся. – Плохо дело, а? – Что плохо, батюшка? – Жена! – коротко и значительно сказал старый князь.

– Если бы ты имел веру, то обратился бы к Богу с молитвою, чтобы он даровал тебе любовь, которую ты не чувствуешь, и молитва твоя была бы услышана.

– Ты всем хорош, Андрей, но у тебя есть какая-то гордость мысли, – сказала княжна, как всегда больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, – и это большой грех.

– Я, ты знаешь, и всегда была дикарка, а теперь еще больше. Я люблю быть одна…

– Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, – сказал он. – Я другое дело. Что обо мне говорить? Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни.

– Надобно входить в положение каждого. Все понять – все простить.

– А где Лиза? – спросил он. – Она так устала, что заснула у меня в комнате на софе. Андрей! Какое сокровище твоя жена, – сказала она, усаживаясь на диване против брата. – Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила. Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице.

– «Бог знает, вернется когда…» – пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из-за стола.

Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь.

– Михайла Иваныч! – закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли.

– Все кажется хорошим, что было прежде, – сказал он.

Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарт был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая-то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело.

По мере того как она оживлялась, князь все строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.

Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.

Ей было тесно от беременности.