Цитаты из книги Салон в Вюртемберге

Человеку довольно трудно делить с кем-нибудь любовь, которую он питает к самому себе.

"очень люблю чтение,ибо оно-единственный разговор,который можно прервать в любую минуту или через минуту"

Книги разделяют с самыми малыми детьми и кошками привилегию целыми часами пролеживать на коленях у взрослых. У них есть еще одно необыкновенное свойство, в котором они превосходят младенцев и кошек: они обладают властью приковывать к себе взгляд и замыкать уста того, кто в них смотрит, подчинять себе члены его тела, искажать лицо, придавая ему выражение то немой мольбы, то звериной настороженности, то загадочной и, быть может, отчаянной молитвы.

Вообще, мне кажется, трудно долго смотреть на органы, которые не так уж и оригинальны и, честно говоря, широко распространены, испытывая при этом чувства, сами по себе широко распространенные. Хотя мое убеждение, может быть, и ошибочно: любуемся же мы – долго, восхищенно и часто – гениталиями растений. Их называют цветами. Их постоянно преподносят в подарок: «Не угодно ли принять этот маленький детородный орган?»

Не было в моей жизни такого несчастья, каким я мог бы похваляться.

...страдание долго не длится, - конечно, при условии, что вы сами не подпитываете его, находя в этом горькое удовольствие.

Бывают существа, которым не хватает особого вида хлорофилла, помогающего им поглощать счастье или, по крайней мере, приобщать его к синтезу возраста, памяти, тела и сопутствующих обстоятельств. По правде говоря, такого хлорофилла не хватает всем людям, поэтому все мы такие белые, или черные, или желтые, тогда как единственный цвет, который несомненно украсил бы нас, – яблочно-зеленый. А если к этому добавить шляпу с цветочками!..

Всякая боязнь боится света, всякое сильное чувство мгновенно оборачивается немотой. В результате нужно признать, что соитие вероятно, не может – и никогда не сможет – найти свое воплощение в речи и выражается только прерывистым криком, коротким стоном или же неизъяснимым молчанием.

Сенесе признавался, что тоже испытывает это сентиментальное чувство, хотя его семья насчитывала четыре поколения горожан. Какое-нибудь деревце, пучок зеленой травы, вообще нечто естественное, наконец-то далекое от цивилизации и не боящееся первозданной наготы – тогда как бетон подобен герметической оболочке или броне, – нечто крошечное, трогательно маленькое, как ребенок в младенчестве, нечто промежуточное между садом и букетом дарит нам короткую, но чистую, искреннюю радость.

«Видите ли, постижение мира и людей прекращается со смертью, и это, как я полагаю, крайне неприятная штука».

Книги жестоки, как морские пираты.

Мне кажется, именно так, в хаотичном нагромождении воспоминаний, я могу воссоздать свою судьбу, вернуть назад частички своей жизни. Так бросают арахис мартышкам или рыбу в пасть медведю.

«Когда я размышляю обо всем этом – о своей жизни подле тебя, об унылом будущем, что ты мне уготовил, о монотонном существовании, лишенном всяких, даже самых мелких, приятных сюрпризов, но зато полном бесконечных наваждений и неизлечимых маний, мне вдруг становится ясно, что, во-первых, солнце, озаряющее мою жизнь, – всего-навсего карманный фонарик, а во-вторых, давно пора изобрести дезодорант, защищающий от отсутствия запаха».

Всякая река говорит: "Я - Ганг" или " Я - Иордан" - и будоражит, и повергает своим видом в немое оцепенение. Вода журчит, поёт, а старые рыбаки, одетые в тёмное платье, дабы остаться невидимыми для своих жертв, приходят к ней - частью, чтобы отдохнуть от семьи, частью, чтобы найти покой в слиянии с природой - на манер дерева, травы, камня. Но отнюдь не ради того, чтобы найти себя, как они доказывают нам это с пеной у рта. Ибо там и находить-то и нечего.

Туристические агентства предлагают поездки в такие места, которые меня совершенно не устраивают. Потому-то я и сижу дома. А как мне хотелось бы посетить Хараппу, Ур, Мохенджо-Даро, Трою в те времена, когда эти города процветали!

Кошки, в отличие от людей, не взаимозаменяемы.

Именно под солнцем, под его жарким, дивным сиянием, уподобившись хлорофилловому растению, я чаще всего чувствовал, как во мне рождается ощущение вечности, молодой силы, счастливого забытья, горячей благодарности за полноту жизни.

Как же нас увлекает эта игра – заставлять себя плакать!

Так же обстоит дело с сонатами, теориями, религиями, любовью и даже самим страхом – все они подобны тем сахарным, сладким или горьковатым оболочкам, под которыми скрыты обнаженные истины, сами по себе жестокие или тривиальные.