Цитаты из книги Old Goriot

- Я отдал им всю свою жизнь, -- они сегодня не хотят отдать мне даже час! Томит жажда, голод, внутри жжёт, а они не придут облегчить мою агонию, -- я ведь умираю, я это чувствую. -(Отец Горио).

- С того дня, как их глаза перестали греть меня своими лучами, здесь для меня всегда была зима, мне ничего не остовалось, как глотать горечь обиды! И я глотал! Я жил, чтоб подвергаться лишь унижениям и оскорблениям. -(Отец Горио).

- Ах, добрый друг мой, господин Эжен, вы не знаете, каково это видеть, когда золото, блестевшее во взгляде, вдруг превращается в серый свинец. -(Отец Горио).

- Если отцов будут топтать ногами, отечество погибнет, это ясно. Общество, весь мир держится отцовством; всё рухнет, если дети перестанут любить своих отцов. -(Отец Горио).

- Люди с тонкой душой не могут оставаться в этом мире. Да и как благородным, большим чувствам ужиться с мелким, ограниченным, ничтожным обществом? -(Растиньяк).

- Друг мой, слушай, иди к той скромной цели, которой ты* ограничил свои желания. Я папал в ад и в нём останусь. Всему плохому, что будут говорить тебе о высшем свете, верь! Нет Ювенала, который был бы в силах изобразить всю его мерзость, прикрытую золотом и драгоценными камнями. -(Растиньяк).

*Бьяншон

Глядя на бриллианты сестёр, он* так и видел дрянную койку, на которой умирал папаша Горио.

*Растиньяк

Он* перенесся мыслью в свою семью. (...) Дорогие ему люди следовали естественным законам домашнего очага и в этом находили счастье полное, постоянное и без душевных мук.

*Растиньяк

Дельфина тоже любила Растиньяка, как Тантал полюбил бы ангела, который прилетал бы, чтоб утолить его голод и успокоить чувство жажды в пересохшем горле.

- Семейные чувства -- самые надёжные. -((Баронесса Нусинген).

- Я позволяю тебе совершать грехи; предаставь и мне совершать злодеяние, разоряя бедняков! -( Барон Нусинген).

Он показался себе таким далёким от былого Растиньяка, приехавщего год назад в Париж, что рассматривая его каким-то внутренним, духовным взором, задал себе вопрос: "Похож ли я теперь на себя самого?"

Эжен не мог скрить от себя, что отцовская любовь всякого эгоистического интереса, затмевала его любовь своей неколебимостью и глубиной. Для отца кумир оставался неизменно чистым и прекрасным, и обожание укреплялось не только мыслями о будущем, но и всем прошлым.

В одно мгновение Коллен* стал воплощением какой-то адской поэзии, где живописно выразились все человеческие чувства, кроме одного: раскаяния. Взор его был взором падшего ангела, неукратимого в своей борьбе.

*Вотрен

- Разве вы лучше нас? То, что заклеймило нам плечо, не так позорно, как то, что заклеймило душу вам, дряблым членам поражённого гангреной общества. -(Вотрен).

Быстрота, с какой огонь и лава вырвались из этого человеческого вулкана* и снова ушли внутрь, изумила всех, и шопот восхищения пронесся по столовой.

*Вотрен

- Отрадно слушаться внушений совести. -(Растиньяк).

- Вы можете найти во мне те тёмные бездны, те сильные, сосредоточенные чувства, которые глупцы зовут пороками, но никогда не встретите неблагодарности и подлости. Словом, мой мальчик, я не пешка, не слон, а ладья. -(Вотрен).

Быть может, только те, кто верит в Бога, способны делать добро не напаказ.

- Наше счастье, дорогой мой, всегда будет заключено в границах между подошвами наших ног и нашим теменем, -- стоит ли оно нам миллион или сто луидоров в год, наше внутренее ощущение от него совершенно одинаково. -(Бьяншон).