Цитаты из книги Июнь

Она путалась в штанинах, он путался в словах, как-то все выходило совершенно не так, как должно быть при прощании, возможно, навеки

В том-то и беда, что давно уже могло быть все, и никто бы особенно не удивился.

Нация — последнее, что можно отнять у человека, а точней, то, чего отнять нельзя.

Бывает, что в голове играет музыка, сам себе ее играешь, и никак она не соотносится с тем, что в это время делаешь: просто так, чтобы не думать, или, наоборот, это и есть самая главная мысль.

Маленький серьезный Сема показывал фокусы. Товарищи, перед вами бутылка с водой. Всем видно? Теперь, товарищи, закройте глаза. Нет-нет, не подглядывайте! Раз… два… ТРИ! Товарищи, она абсолютно пуста! Как это могло получиться? Никакой алхимии, товарищи, одна наука! Студенты подтвердят вам, что точно так же исчезают деньги, можно даже не закрывать глаза.

Если бы Творец творил коллективно, мир был бы невыносимо скучной равнодействующей. Эту мысль следовало продумать.

... если у вас мозоли от лопаты, вы просто ее неправильно держите!

<...> Он понял, что жизнь продолжается, что она идет по прежним лекалам, что не настало никакого поликратова счастья - потому что если бы эта провизорша на Кировской широко улыбнулась бы ему и сказала: пожалуйста! - это значило бы, что он безнадежно превысил лимит милостей и платить за них придется ужасно, сверх всякой меры.

Известно, что простолюдины (подражать которым ни в коем случае не следует) после сильного ушиба произносят некоторые слова, почитающиеся неприличными. Когда мы их говорим про себя или - в редких случаях - читаем на бумаге, они не меняют ничего; но стоит после сильного ушиба выговорить запретное словосочетание, как боль сама собой уходит, тогда как повторять в этой ситуации "Я помню чудное мгновенье" было бы совершенно бессмысленно.

Один дядя Пузя сидел на веранде перед миской гречневой каши и сосредоточенно, в своей манере, переводил мир в говно.

Он делал то, что нужно: он был счастлив, а остальное ничего не значит.

Любовь всегда присылает вестниц.

А в марте погиб Тузеев, и в тот же день погиб Робштейн, пытавшийся его, уже мертвого, вытащить из-под обстрела. Погиб совершенно ни за что, просто чтобы бросить себя на неведомую чашу, которая вдруг перевесит – и тогда все поймут, что хватит.

Он был, говорят, в ссылке. Марина сказала, что от него буквально пахнет ватником.

Раз в семестр Евсевич менял свою концепцию истории русской критики, которую преподавал блекло, полушепотом, а когда-то считался эффектнейшим лектором Москвы, и держали его, кажется, лишь. затем, чтобы показать результаты перековки. Непонятно только, был это дурной пример или хороший.

«Надо было как можно скорей сочинить остальное, как можно больше выхватить из внезапно приоткрывшегося окна, которое вот-вот должно было затянуться снова, – тем более что и вечер начинал сгущаться, и было странное чувство, что кончается нечто огромное <…> Может быть, кончалось и само это жалкое чувство весеннего воскрешения, равноденствия (ах да – он вспомнил! – равноденствие), и подступало нечто гораздо более грозное».

«Взамен войны шло азартное самоистребление, дети подглядывали за родителями и отрекались от них. Следовало арестовать столько-то и столько-то, кого ― никто уже не вглядывался. Если посмотреть трезво, это было все-таки лучше газовой атаки, от которой вовсе уж не было спасения…»

Смерть и есть самая безнадёжная замкнутость.

— Муретта, что ты сказала бы, если бы узнала, что я полюбил другую?
— Молодец, сказала бы я, правильно сделал, я всегда была для тебя слишком хороша, и ты с твоим носом очень явно проигрывал на моем фоне.

...кружок дозволенной избранности...