Цитаты из книги Алмазы Цирцеи

Катя входила в общественный комитет охраны памятников архитектуры, активно занималась пропагандой сохранения наследия, то и дело мелькала по телевидению, давая интервью по поводу скандальных «сносных» дел… И все это не из-за какой-то особенной любви к архитектуре, а ради той же РЕПУТАЦИИ. Ее сожитель, стареющий заслуженный артист, давно уже больше занимающийся бизнесом, чем искусством, считал любовницу кристально бескорыстной личностью. Самое удивительное, что Катя, десятый год живущая за его счет, и сама так считала.

Александра взяла только минеральную воду, сильно разочаровав официантку. Вода стоила баснословно дорого, и женщина, автоматически привыкшая сравнивать европейские и московские цены, в который раз сделала невыгодный для российской столицы вывод. «Как трудно здесь жить, как мы еще не умеем все делать друг для друга, для людей из плоти и крови, а не для каких-то мифически богатых существ, которых, в сущности, не так много. Часто их просто изображают люди с куда более ограниченными средствами… И все мы пытаемся казаться богаче, чем есть. И я, и Катька, и ее артист, и эта надутая официантка. И даже эта паршивая минеральная вода строит из себя не то, что есть… И все глупо, и все ни к чему. Зачем я порчу себе кровь, надеюсь сорвать баснословный куш, который идет в руки раз в жизни? Зачем Катька строит этот загородный дом, закупает антиквариат, в котором не смыслит ни уха ни рыла, несмотря на свой диплом? Зачем ее артист лезет вон из кожи, втирая очки жене, которая давно знает о Кате, и обманывает Катю, притворяясь, что все еще любит ее, хотя она ему до чертиков надоела? Ведь он уже кругом в долгах, признался мне как-то по пьяной лавочке, а я сделала вид, что пропустила мимо ушей. Иначе как бы я могла втянуть его в эту авантюру с Ван Гуизием, брать его деньги и честно смотреть ему в глаза? А как тяжело было уговорить на сделку этих несчастных ценителей искусства, для которых, пожалуй, все равно – Ван Гуизий или Ван Гуизик, как выразилась Катька… И если бы меня не вела моя звезда, я бы никогда не решилась на них нажимать, добиваясь своего, пока они не сказали: “Езжай и покупай!”»

Тогда, приехав из аэропорта, она тоже напрасно звонила в дверь. Иван не отпер, хотя в такой ранний час обычно спал. Он выходил из дома ближе к вечеру, основательно выпив, и в основном отправлялся в магазин за новой порцией спиртного. Без водки он давно уже не мог ни встать, ни сесть, ни рисовать. «Напился мертвецки, звонка не слышит!» – поняла Александра, доставая ключ. Отперев дверь, она сердито окликнула Ивана. В ответ – тишина. На дощатом, затоптанном, ни разу не мытом полу дрожали врывающиеся в окна мансарды лучи весеннего солнца. И они были так ярки, молоды и радостны, так бриллиантово сверкала в них мелкая, взвешенная в воздухе пыль, что у Александры вдруг сжалось сердце. Она давно перестала замечать весну, это время ничего больше ей не говорило, а тут вдруг вспомнилась юность, такое же светлое майское утро и надежды, волновавшие ее тогда… Ах, сколько было надежд! Не на что-то конкретное, не на славу, деньги, успех, а просто надежд, смутных, безымянных и оттого еще сильнее волнующих кровь. Она замерла, стоя посреди мастерской, обводя ее новым, изумленным взглядом, словно видя впервые. Как тут грязно, сколько хлама накопилось, как все это не идет к чудесному яркому дню, расцветающему над весенней Москвой! Смести бы все и выбросить, вымыть полы, открыть окна, впуская солнце и ветер…

«Черт знает, о чем я тогда думала, где была моя голова?! Разве я была в него влюблена? Я ведь знала, что он пропащий, пьет давно и безнадежно, и хотя не пропил таланта, зато скоро погибнет сам… Но меня будто притянула эта бездна. Прожили вместе пять лет, да еще семь прошло с его смерти, а я так и не знаю, любил ли он кого-то, кроме той девушки, которая не дождалась его из армии, из-за которой он начал пить, завел первую семью назло и с горя и всю свою жизнь разрушил? Как ее звали? Уже не помню, а ведь она когда-то произвела на меня сильное впечатление, когда принесла на реставрацию его пейзаж. Ей было примерно столько, сколько мне сейчас. Сорок лет, с ума сойти! А кажется, вчера все случилось…»