Цитаты из книги Filthy Foreign Exchange

Я улыбаюсь и поворачиваюсь, передавая ему ещё одну коробку и используя каждую унцию силы, которой обладаю, чтобы не уронить её. Кингстон выбирает именно этот момент для снятия футболки, и клянусь, остальная часть этой сцены разворачивается, словно в замедленной съёмке. Я знаю, что пялюсь на него, но ничего не могу с собой поделать — одинокая капелька пота, стекающая по его груди, между очень выраженными грудными мышцами, зачаровывает. Я не смею опустить взгляд ниже, из-за страха, что могу подавиться собственным языком — или ещё хуже, испустить вздох одобрения вслух, унизив себя. Я изо всех сил зажмуриваюсь и качаю головой, прогоняя появившиеся в моей голове видения. Когда я открываю глаза, Кингстон стоит с понимающей ухмылкой, такой же большой, как и его бицепсы.

— Спасибо. — Не за что, — заикаюсь я. — Если пообещаешь держать своих фанаток подальше от меня и постараешься устоять перед желанием порыться в моём ящике с трусиками, обещаю быть милой. Идёт? — Идёт. Теперь, — говорит он, поднимая голову и улыбаясь мне своей ослепительной улыбкой, — не будешь ли ты так любезна показать мне тот грузовик, который твой отец поручил мне разгрузить? Я не могу содержать волнение в своём ответе. — Грузовик с оборудованием здесь? Да, конечно! — начинаю тащить его за руку. — Это наши новые брусья, сети и ленты. О, я не могу дождаться, чтобы увидеть их. Ну же, поторопись!

— Стой. Он ловит меня за руку и разворачивает к себе лицом. — Прости. Я не появлюсь здесь снова и буду стараться уважать твой выбор. Это просто чертовски трудно. Я прекрасно осознаю, что создаю только ссоры, пытаясь сблизиться с тобой, Эхо, но, на самом деле, всё чего я хочу — это глотнуть свежего воздуха за пределами комнаты. Как насчёт перемирия? Его мольба сопровождается надутыми губами и большими печальными глазами, отчего любой другой парень выглядел бы жалко. Но Кингстон Хоторн? Нет, не тот случай. Даже среди жалостливых, если я не ошибаюсь, существуют определения «жалкий»… и «опьяняющий». Я пытаюсь представить себе, как должно быть он чувствует себя в новой стране, без друзей и семьи, обеспечивающих безопасность, поэтому награждаю его уступчивой улыбкой. — Хорошо. Перемирие. Я протягиваю ему руку, но вместо того, чтобы пожать её, он нежно берет её в свою и опускает голову. Я ожидаю, когда он поцелует мои пальцы, как и всем другим «тарталеткам», чтобы без угрызений совести заехать своим коленом ему в пах и никогда не прощать его. Но он этого не делает. Вместо этого он переворачивает мою руку и нежно целует моё запястье — прямо над пульсом, без сомнения ощущая его биение. — Спасибо.

— Есть малая толика правды, которую ты не можешь скрыть, — он опускает свою голову вниз и переводит глаза на мою грудь. Я следую за его взглядом вниз. Конечно же, мои соски не только затвердели, но и позорно упираются в тонкий материал моего спортивного топа. — Прекрати глазеть! — я разворачиваюсь на пятках и бегу к футболке, которая лежит в нескольких футах от меня. Он смеётся надо мной, когда я натягиваю футболку через голову. — Ох, но я не могу. Видишь ли, я обожаю грудь. Какая великолепная попа, Любовь моя.

— Как ты меня нашёл? — кричу я обвинительно. — Это моё место. Место, куда я прихожу, чтобы побыть в одиночестве! — Разве? — его хриплое насмешливое замечание окутывает меня, когда он выходит из тени дерева, откуда наблюдал за мной. — Да! — Но ты знала, что я за тобой наблюдаю, — бормочет он, приближаясь. — Признай это. — Нет, не знала! Его кокетливая ухмылка увеличивается, перерастая в улыбку, словно он поймал меня на полуправде. Я ощущаю, как по моим щекам распространяется румянец. Снова. — Ты не умеешь лгать, Эхо. Ты ужасна в этом. Я рычу, разминая свою напряжённую шею. — Я не вру, ты просто самонадеян, жуть как раздражаешь… — Так ты не знала, что я здесь и наблюдаю, абсолютно очарованный тобой? — он выгибает одну бровь, провоцирующий отблеск виднеется в его серых глазах.

Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на каждом скольжении тонкой ткани через мои руки, ощущая знакомое чувство того, как она обвивает всё моё тело в артистическом комфорте. И почти мгновенно всё остальное перестаёт существовать. Музыка, которую я выбрала для этого номера, начинает играть в моей голове, вытесняя мысли о Кингстоне. Я выгибаю своё тело, закручиваю ноги в шёлковые ленты, поднимаясь выше, а затем падаю, выполняя серию воздушных сальто. Я танцую в воздухе, парю под этим широким гигантским деревом, раскачиваясь на ветру, пока мышцы на руках и ногах не начинают протестовать

Я перевожу взгляд на цветы, теперь хрупкие и с каждым днём теряющие всё больше лепестков, которые доставили мне на мой день рождения и которые до сих пор стоят на моём туалетном столике: одиннадцать белых роз и одна ярко-розовая лилия «Старгейзер» посередине. Я знала от кого они с той минуты, как только увидела их, но письмо к ним, только подтвердило это. «С Днём Рождения. Думаю о тебе каждый день». Символика не ускользнула от меня, и он прекрасно знал, что так и будет. Ярко-розовый цветок в середине олицетворяет меня — у него всегда был пунктик насчёт той розовой вещицы и меня. Что касается семнадцати белых роз — они олицетворяют невинность и чистоту, окружающую меня.