Цитаты из книги Шарль Бодлер

Главная формула, содержащая, так сказать, полный формуляр истинной эстетики, рисуется ему в таком виде: "Весь видимый мир есть лишь магазин образов и знаков, которым воображение отведёт место и назначит относительную цену; это - род пищи, которую воображение должно переварить и трансформировать. Все способности человеческой души должны быть подчинены воображению, которое пользуется ими всеми сразу. Точно так же, как хорошо знать словарь ещё не означает обязательно знание искусства композиции и как само искусство композиции ещё не означает универсального воображения, так хороший художник может не быть великим художником. Но великий художник обязательно хороший художник, потому что универсальное воображение заключает в себе знание всех средств и желание овладеть ими".

Воображение, исключающее копировку, Бодлер называет "царицей способностей", ибо "воображение - царица истинного, и возможное - одна из областей истинного". "Власть воображения" распространяется не только на искусство, но и на все области творчества. Под словом воображение надо понимать не просто фантазию, но творческое воображение. Природа - лишь словарь, повторяет Бодлер сравнение Делакруа. Кто не обладает воображением - тот просто копирует словарь. Концепция - основное. Всё должно служить освещению главной идеи. "Идея-мать" - это и есть концепция, ставшая композицией, присутствующая в каждом элементе произведения.

Бодлер остро чувствовал специфику искусства и отдельных его родов. "Никогда не смешивайте призраков разума с призраками воображения: те - уравнения, а эти - существа и воспоминания", - пояснял он в одной из первых рецензий, а более чем через десять лет дал очень близкое к гегелевскому определение сущности искусства: "Что представляет собою чистое искусство, согласно современной концепции? Это - творить наводящую на определённые мысли магию, содержащую одновременно объект и субъект, мир внешний по отношению к художнику и самого художника".

Стремясь к органическому синтезу, Бодлер ясно видел непримиримость того, что в эклектизме сглаживалось и примирялось. Если он был неспособен решить эти противоречия, то выставлял их так смело и резко, что обойти их становилось делом невозможным. Словом, отсутствие стройной системы, что, несомненно, уже является одним из симптомов распада и ставит Бодлера ниже классических представителей буржуазной эстетики, в то же время выгодно отличает его от позднеших схематиков позитивистской и культурно-исторической, а также субъективно-импрессионистической школ.

Духовная драма Бодлера, начавшаяся ещё до революции 1848 года, а в результате печального опыта февраля - июня 1848 года и 2 декабря 1851 года достигшая своего апогея, состояла в столкновении двух тенденций - пессимистически-пассивного созерцания и активно-критического отношения к действительности. При этом последняя тенденция была преобладающей, задающей тон, потому что презрение Бодлера принимало "силу страсти", потому что, подобно Флоберу, он сознавал, что эта страстная ненависть к буржуа была тем стержнем, без которого он, как кукла без стержня, упал бы плашмя. Сила Флобера и Бодлера - в непримиримом разладе с буржуазией, заставлявшем Бодлера думать, что будущее принадлежит людям деклассированным.

Бодлер постоянно метался между "идеалом" денди, невозмутимо созерцающим "людскую глупость", и страстью живого человека, остро реагирующего на события внешней и внутренней жизни. С другой стороны, его дендизм, выраставший как протест против "мещанства", доведённый до логического конца, перекидывался, употребляя блоковскую метафору, "за недозволенную черту", поскольку вырастал в самодовлеющий скептицизм и пессимизм. К этому Риму приводили Бодлера все дороги - и разочарование в демократических иллюзиях, и ненависть к буржуазному обществу, и роль денди, которую он принуждён был разыгрывать. Но в ещё большей степени этому способствовало то положение, в котором очутилось искусство и поэзия в стабилизировавшемся буржуазном обществе. Из всех этих факторов складывалась духовная изоляция художника.