Цитаты из книги А. А. Агин

С него русская иллюстрация стала не служанкой, но союзницей литературы, ее единомышленницей и начала свою незаметную, но неуклонную воспитательную работу, которая способствовала формированию искусства демократического, ставящего своей целью служение освобождению и возвеличению народа.

Его задача была проста и ясна – сказать русскому человеку ту правду о нем, которую юноша успел увидеть вокруг, окропить искусство живой водой реальности, соединить графическое мастерство с правдой жизни, быть своим среди своих (о художнике Александре Алексеевиче Агине).

Один Плюшкин не видит зрителя и не печется о его мнении... Ни один последующий иллюстратор уже не мог вырваться из-под властного влияния Агина, когда принимался за фигуру Плюшкина.

Ноздрева наше мнение как будто занимает мало – он сам знает,что хорош, что душа-парень, что не любить его нельзя, но все-таки боковым зрением видит, как мы принимаем его простоту, его открытость, его щедрость, его вранье, и этим боковым зрением отмечает, можно ли еще прихвастнуть или дальше уж будет лишку.

Собакевич, всех аттестовавший подлецами, видать, и за свою репутацию неспокоен, как это обыкновенно бывает с такими людьми, и вот, садясь за осетра, взглядывает на нас с рисунка вороватым взглядом, не скажет ли кто-нибудь потом, что Собакевич жадноват.

Манилов – лентяй, полюбивший эту лень и принимавший ее в себе за порывистую чистоту, - почти симпатичен в рисунках. Агин, приглядываясь к нему, даже не досадует – пусть себе живет этот сорный цветок, этот Нарцисс, любящий отражаться в глазах жены и случайного гостя.

Надо было переменить себя целиком, чтобы согласовать,наконец, исполнение и задачу. И он решился... В рисунке Агина немедленно явилась мешковатость,подчеркнутая лень и небрежность линии, продуманная незавершенность и наивность – дорогие черты, без которых не напишешь как следует русского провинциального человека.

...Лучшею дорогой была именно иллюстрация, где совершенство литературного первоисточника задавало необходимый уровень культуры и ответственности.

А «Великий» церемонен не был, середины не знал – хвалил так хвалил, а уж ругал, так соломы не подстилал (о художнике Карле Павловиче Брюллове (1799-1852).

Для Брюллова улица была запретна и погибельна, для Агина уже позволительна и благотворна, хотя между временем их становления едва ли двадцать лет.

Глаз провинциального юноши Агина, обострившись в наблюдении реальности...

Венецианов, первый накинувший на Музу платье простолюдинки...

Орловскому подражали. Россия глядела с его листов лихо и удало. У него и худые лошади и бедные мужики казались орлами. России,победившей Бонапарта, это было чрезвычайно по сердцу (О художнике Владимире Донатовиче Орловском (1842—1914).

Русскому человеку изломаться нетрудно, особенно если переход застигает его на самом взлете, когда он поверил в удачу и даль спокойного развития. А тут начинаются удары и утраты.

Он был защищен от отравы наблюдательностью, сторонним зрением классификатора, будущего художественного летописца.

Литография укрепляла позиции и выполняла благородную функцию ознакомления русской аудитории, интересующейся искусством, с лучшими холстами мировой живописи.

Провинция только напоила его и еще не успела отравить.