Цитаты из книги 3096 дней

Мысли, изложенные черным по белому, лучше поддаются осмыслению

Можно сойти с ума, если годами видеть только ужас. Это те моменты воображаемой нормальности, за которые цепляются, чтобы обеспечить выживание.

Взрослые вечно все разрушают

Но кошмар не может длиться вечно. Человек способен сам создавать видимость нормальности в ненормальной ситуации, чтобы не потерять себя. Чтобы выжить. Детям это иногда удается лучше, чем взрослым. Им порой хватает тончайшей соломинки, чтобы не захлебнуться.

Сближение с преступником – не болезнь. Создание для себя кокона нормальности в рамках преступления – не синдром. Наоборот. Это стратегия выживания в безвыходной ситуации гораздо более разумная, чем банальная классификация, за которую цепляется общество, где преступник – кровожадная бестия, а жертва – беспомощный ягненок.

Такова человеческая природа — человек чувствует себя лучше, оказывая помощь более слабому, жертве. И это срабатывает до тех пор, пока роли четко распределены. Благодарность по отношению к дающему — прекрасное чувство; но в случае, если ею начинают злоупотреблять, пытаясь ограничить личностное развитие другого, все это приобретает неприятный привкус.

Однажды он потребовал, чтобы я называла его «Маэстро». Сначала я не восприняла это всерьез. «Маэстро». Это же смешно, называть себя таким словом. Но он упорно настаивал на этом. «Ты будешь обращаться ко мне „Маэстро!“» В этот момент я поняла, что ни за что не должна уступать. Тот, кто защищается, жив. Мертвый защищаться не может. Я не хотела умирать, даже внутренне, и должна была подготовить отпор.

«Нельзя уходить, унося в себе злость на другого. Неизвестно, придется ли еще раз встретиться!»

Участие, проявляемое по отношению к жертве, обманчиво. Жертву любят только в том случае, когда можно испытать свое превосходство над ней.

Теперь ко мне больше относились не как к жертве, а напротив, обвиняли в том, что я скрываю важные детали, и спекулировали перед общественностью, будто меня шантажируют соучастники похитителя. Видимо, властям проще представить это преступление как огромный заговор, чем признаться, что за все это время им не удалось поймать безобидного на вид преступника-одиночку.

Я надеялась, что шагом доверия к общественности я сумею отвоевать свою историю. Только со временем я осознала, что эта попытка не имела шанса на успех. Этому миру, так желавшему меня заполучить, я была не нужна. Знаменитой персоной меня сделало жестокое преступление.

Вместе с тем мать пыталась загладить вину и облегчить свою совесть подарками. Она соревновалась с отцом, кто купит мне более красивое платье или составит более интересную программу на выходные. Но не подарки нужны были мне в тот период, а кто-то, кто дал бы безусловную поддержку и любовь. Мои же родители были на это не способны.

Вокруг были люди. Но я уже давно не из их числа. Я лишена всех прав. Я — невидимка.

Я так долго радовалась встрече с внешним миром, раскрашивая ощущения, которые испытаю, самыми яркими красками. И теперь, оказавшись в нем, чувствовала себя в иллюзорном мире. Моей реальностью были березовые обои в кухне, привычная для меня среда, в которой я знала, как себя вести. Здесь, снаружи, я растерянно топталась на месте, как будто попала в другой мир.

Дети могут приспособиться к самым неблагоприятным условиям и принимать побои родителей за выражение любви, а в затхлой развалюхе видеть домашний очаг.

Заточение останется внутри меня до конца моей жизни, но постепенно во мне растет уверенность, что оно больше не властвует над ней. Оно — часть меня, но оно — не все. Ведь в жизни еще столько удивительного, что мне хотелось бы пережить.