Цитаты из книги Единственная

— Олечка… — испугался Имро. — Что ты говоришь, Олечка! Не вмешивайся, не поможет!

— Должно помочь! — заплакала я. — Меня мой папка любит. Не может он меня бросить…

— Не поможет, Олечка, — проговорил печально Имро. — И нас отец любил, но, когда я ему сказал, что я думаю о его стерве, он ударил меня — первый раз в жизни. Целый час у меня из носу текла кровь, и два дня я не ходил в школу. И маму он ударил за то, что она меня подговорила. Это было хуже всего. Конечно же, никто меня не подговаривал. Я сам так думал. Послушай, Косичка, — он взял меня и за другую руку, — не вмешивайся ты в это! Я не перенесу, чтобы тебя били. Не говори ничего, Олечка. Может быть, это тебе все только кажется, а они и не собираются развестись.

Вечером по телику передавали «Честную шлюху». Мы смотрели вместе с бабушкой, но потом пришел папка, а мы не услышали и не успели выключить…

Когда их нет дома, мы всегда смотрим при полном освещении, а как услышим ключ в дверях, скорее выключаем. Правда, только когда передают что-нибудь подозрительное. Если же показывают «Новости сельского хозяйства» или «Культурное обозрение», то нет. Тогда родители не ворчат, только папа остановится, скажет: «Ага, это Дюро Потканик». Или: «Ну и знаток этот Яно Шупола по кукурузе. Таких бы нам побольше». Папка всех знает.

За «Честную шлюху» нам, конечно, попало. Меня с ходу засадили заниматься.

И в то же время мне было немножко жалко Еву, потому что отец у нее очень суровый. Когда он в плохом настроении, то швыряется в детей шлепанцами и в самом деле лупит Еву за всякую ерунду. Из-за этого она уже убегала из дому, но это плохо кончилось — когда она вечером вернулась, отец выдрал ее как Сидорову козу. Тоже мне геройство — драться с девчонкой! Ева теперь только молча страдает да ждет, когда начнет сама зарабатывать. Тогда она подыщет себе однокомнатную квартиру и домой больше носу не покажет, и, по-моему, она совершенно права.

Папка схватил вязанье и тоже, как в давние времена, забросил его в угол, только спицы звякнули.

— Посмей мне только когда-нибудь портить глаза над паршивым носком, — сказал он грозно, — соберу все твои нитки и выброшу в печку!

— В калорифер, — поправила я его.

Он терпеть не может, когда я рукодельничаю. Когда я была маленькой, он отмерял расстояние, с которого при рисовании надо смотреть на бумагу. «Обидно, если придется закрыть очками такие красивые глазки, — говаривал он тогда, — не хочу, чтобы у тебя было зрение как у меня».

— Ей-богу, я бы ему сказала, что я о нем думаю! Сказала бы! — перебила я Имро, потому что все, что он говорил, мне нисколечко не нравилось. — Ну и был бы идиотизм с твоей стороны, — возразил Имро, — потому что, если хочешь знать, я после таких встреч возвращаюсь домой, например, с велосипедом! Или с футбольным мячом и бутсами. Провалиться мне на этом месте, если в следующий раз не вытрясу из него фотоаппарат! И не какой-нибудь! Самый дорогой! Денег у него куры не клюют, так что пускай раскошеливается — разве не так? Не так! Пусть подавится своими деньгами, если он такой! Я так и сказала Имро, а он смеялся — хочет, мол, хоть какую-то выгоду от отца иметь.

— С ней было хуже всего, — сказал Имро. — Когда отец ушел, то каждый день после обеда, в то время, когда он обычно возвращался домой, Ганечка ждала его в прихожей у двери, и каждые пять минут она всплескивала ручонками и повторяла: «Где же наш папулька?» Ох! У меня так сжалось горло, что я думала — задохнусь. — Ну, я мужчина, понимаешь, — сказал Имро, — и вот один раз я ее выдрал. Не сильно, конечно, но это помогло. Он просто убил меня. Первый раз в жизни я не могла его понять. — Не мог я смотреть на маму. Понимаешь, Оленька? И на Гану не мог смотреть, как она ждет в прихожей. Разве так не лучше? Получила трепку — и успокоилась.