Цитаты из книги Противоборство

После войны долго еще нам привыкать к перинам. После войны нам нужно будет не только привыкать, но и отвыкать от многого. Но главное, что нас будет мучить, — это память. Как забыть все то, что пришлось пережить? За два года, проведенных в партизанском отряде, Руслан видел множество раз смерть. Да, можно привыкнуть и к смерти. Но так только кажется. Позавчера Руслан видел изуродованные тела замученных в гестаповских застенках товарищей по отряду. И вновь, в который раз, вспомнились первые дни войны, гибель Зои, детские тела, перерезанные автоматными очередями. Картины прошлого заставили его вновь содрогнуться. Руслан часто видел перед собой лица измученных голодом и скитаниями детей — и хлеб ему не лез в горло… Он нередко мысленно разговаривал с Севой. Милый, большой человек. Детский взгляд — тот, что спас его, — часто преследовал Руслана. Руслан думал о той минуте, когда без всякого сожаления мог уйти из этого мира. «Тогда я мог, — уточняет он сам для себя. — Мог… Но теперь мне гораздо труднее лишить себя жизни. Будучи в этой мазанке, я тебе благодарен. Подумать только: не догони тогда ты меня, не посмотри этими взрослыми глазами, я бы не встретил Зосю, не испытал бы минуты счастья с нею в этой хате на окраине леса. Нет, Сева, я за все благодарен тебе. Тогда ты взял у меня из ладони пистолет и повел меня, как маленького, назад к детям… И мы опять — голодные и бесприютные — бродили по лесу, мечтая о встрече с человеком и боясь ее».

Дети бросились к воде. Руслан поил из своих ладоней Петруся, когда услышал треск возвращавшегося мотоцикла. Гитлеровец остановился на дороге напротив них, поправил ранец на плечах. Гагаев поежился, но тут же застыдился своей трусости. Гитлеровец совсем не был похож на человека, который может причинить боль другому. Был он помоложе Руслана, сухой и стройный. — Гагаев поднялся, улыбнулся ему, показал на детей, сказал громко, чтобы тот понял: — Голодные, кушать хотят. Хлеб хотят. — Клеб? — спросил он. Руслан обрадовался, что он понял его, кивнул на детей: — Целый день не ели. — Клеб? — снова спросил немец и стал медленно поднимать автомат на уровень глаз. То, что произошло затем, нельзя было понять, как нельзя в это и поверить. Пока горец поил Петруся, Зина спустилась к воде и, войдя в ручеек, стала плескать себе в лицо прохладной влагой. Она не смотрела в сторону гитлеровца, он ей не мешал… Очередь перерезала ее с левого плеча до правого бока. Малышка упала в воду. Руслан сжал пальцы в кулак, закричал гитлеровцу: — Ты чего?! Ты чего?! Но мотоциклист деловито и увлеченно занимался своим: прицеливался в белобрысого малыша… Руслан вскочил, прикрыл его собой. Немец не выстрелил в горца. Он стал ловить на мушку Петруся. Руслан в отчаянии сделал бросок влево, встал между немцем и Петрусем. Гитлеровец моментально перевел ствол автомата вправо и, не дожидаясь, пока Руслан повторит свой маневр, нажал на курок, приговаривая зло и жестоко: — Клеб! Клеб! В спешке он промазал. Малыш, испугавшись брызг, поднятых пулями, упал на спину. Гитлеровец ругнулся и вновь прицелился… Достать до него было невозможно. Камень и тот не долетел бы. Фашист целился, целился, целился… А Руслан прыгал из стороны в сторону, пытаясь прикрыть малышей… Наконец немец уловил момент и нажал на курок… Автомат выпустил короткую очередь и вдруг осекся. Фашист лихорадочно сорвал опустевший магазин, потянулся к сумке, висевшей у него на боку. — В лес! В кусты! — закричал Руслан отчаянно, подхватил на руки двух малышей, бросился к спасительной чаще: — Скорее, Сева! Бегите все! Фашист боялся упустить их, он спешил, и от этого руки его дрожали, никак не мог сладить с автоматом. Руслан оставил в кустах детишек, успел возвратиться и схватить еще двоих, Сева утащил за куст брата… Они нырнули в чащу, а вслед им ударили очереди. Напуганные ребята бежали, смешно и неловко огибая кусты… Фашист стрелял и стрелял им вслед, и пули срывали листья, сбивали ветки метрах в десяти от них… Задыхаясь от быстрого бега, Руслан торопил детей. И пошли часы, очень похожие друг на друга. Плача не было слышно. Навалилась тоска: жгучая, заставлявшая сжиматься сердце. Гагаев старался не замечать направленных на него не по-детски серьезных взглядов. Но он не мог не слышать детских вздохов и стонов. И удивлялся, как малыши вдруг разом поняли, что все против них: и этот лес, и небо, и голоса на непонятном языке, которые заполнили лес и заслышав которые они замирали… Впрочем, они замирали всегда, когда до них доносился какой-либо подозрительный шум. Летел самолет — и они старались укрыться как можно скорее. Услышав чужой голос, они спешили спрятаться, ступали осторожно, следя, чтоб под ногами не хрустнула ветка. Они обходили всех, а враги чувствовали себя уверенно и, казалось, совершенно не опасались нападения. Руслан видел, как совсем рядом с ними прошли два связиста, не глядя по сторонам, громко переговариваясь. Один из них тащил огромный моток провода, а второй шел следом и распрямлял кусты и ветки, укладывая среди них провод. Руслан ясно видел даже капли пота, которые выступили на лбу тащившего моток, но фашист не вытирал лица, смотрел себе под ноги, что-то рассказывая напарнику. Детвора видела танки, которые шли по дороге. Видела колонну грозно урчащих машин и слышала песню, которая доносилась сквозь гул. Они плутали по лесу, чуть не напоролись на отряд гитлеровцев, расположившийся на опушке леса. В дороге жевали дикие яблоки, щавель, какие-то корешки.

Заметив неожиданно вынырнувших из леса людей, первый затормозил так резко, что машину занесло. Она встала поперек дороги. И в тот же момент Руслан с удивлением услышал, как над его головой просвистели пули, и до его слуха донеслась пулеметная очередь. Горец замер у самой канавы. Сидящий в коляске солдат водил вправо-влево стволом пулемета и весело смеялся, наблюдая замешательство Руслана. Водитель, оправившись от испуга, вывел машину на середину дороги и, погрозив Руслану кулаком, нажал на газ. Его напарник, все так же улыбаясь, нажал на гашетку пулемета, и над головой Руслана вновь засвистели пули. Только в этот момент до Гагаева дошло: фашисты! Они были возбуждены той новизной восприятия и веселостью, которые появляются у подлецов, когда они чувствуют силу и безнаказанную власть. Руслан, смешной в своей шапке и грязной рваной нижней рубашке, стоял на обочине дороги с двумя малышами на руках, окруженный сопливой детворой, а мимо мчались один за другим немецкие мотоциклисты, и каждый из них считал нужным что-то весело крикнуть ему, вызывая хохот у остальных, и пустить поверх голов детворы пулеметную очередь… Так они и промчались мимо. Враги словно играли в войну, не ожидая для себя ничего опасного и горестного. Да и как могли солдаты, которые праздничным маршем прошли по странам Европы, думать, что их ждет гибель в этой стране?

Я знаю случаи, когда человек бил себя в грудь, твердя, что никакие пытки не вырвут у него ни слова, но на поверку оказывался трусом. И помню человека молчаливого, не внушавшего нам доверия, который подвергался самым страшным пыткам, но гестаповцам не удалось сделать из него предателя. И вообще, с точки зрения здравого смысла, человек не должен нести наказание только за то, что не уверен в себе. И если даже ему кажется, что он не выдержит, то и тогда разве можно карать его за сомнение? Человек отвечает перед другими только за совершенные подлые поступки…

Послушайте рассказы друзей, папаш, мамаш, бабулек, полистайте романы, вспомните фильмы — и убедитесь: везде любовь — страдание, любовь — разлука, любовь — отчаяние. А нет любви — счастья, нет! Ну? Возражайте. Приводите факты. Напоминайте. Доказывайте обратное… Молчите? Не ройтесь в памяти — ничего не отыщете. Любовь тогда становится любовью, когда человек теряет возможность соединиться с любимым. Любые причины годятся. Исчезнет причина — смоется и любовь! Когда люди рядом, когда им ничего не мешает быть друг с другом, — они порой и не задумываются над тем, что это за штука — любовь. Великое вечное чувство? Нет! Ему достаточно всего по нескольку минут в сутки обладать любимым, его душой, и — вся любовь!

— Знаешь, чем отличается лодырь от хорошего человека? — неожиданно вне связи с предыдущим спросил Урузмаг. Руслан отрицательно покачал головой. — Совести у него нет. Для него это так, чепуха. Ты замечал: хороший человек в дураках остается, а негодяй торжествует? Часто так бывает. Почему? Погоди, сам отвечу. Потому что негодяй, бездельник совершает такие поступки, которые настоящий человек никогда не совершит, так как считает их низкими, недостойными мужчины. Те врут, наговаривают, подначивают, а этим совесть не позволяет плохо поступать. Предки наши говорили: кто громче кричит, голос того по всему ущелью разносится. Не хотел бы слышать, а слова сами в уши влетают. Вот почему иной подлец торжествует…

…Наступил день, когда американец приступил к монтажу прибывшего из-за границы оборудования. Задолго до восьми утра строители были в цеху. Соломон волновался, упорно вдалбливал каждому из них: — Будьте внимательны, смотрите во все глаза, запоминайте. Кто знает, когда еще представится такая возможность — учиться у видного зарубежного специалиста? Не зевайте, вбирайте в себя все! Все прониклись важностью наступившего момента и, столпившись вокруг пузатого аппарата, теснили друг друга, готовые на всю жизнь запомнить каждый жест, каждое движение американца и стать благодаря этому высококвалифицированными мастерами. — Идет! Идет! — разнеслось по помещению, и люди замерли. Американец вошел в цех. На нем был комбинезон, в руках красная сумка с инструментом. Он окинул всех невидящим взглядом и с каким-то вопросом обратился к Соломону. Тот не понял. Тогда иностранец нервно пожал плечами и, указав пальцем поочередно на четверых стоящих впереди ребят, кивнул им, показывая, чтобы они шли следом за ним, и сам первым направился к выходу… Через несколько минут они возвратились, таща на себе брезент. Американец показал — опять жестом, — чтобы накрыли им аппарат. А пока они справлялись с заданием, он взял со стола керосиновую лампу, зажег фитиль. Отодвинув в сторону ребят, накрывших аппарат, он деловито полез с лампой под брезент. Строители молча ждали, недоумевая, для чего ему понадобилось накрывать машину брезентом и что он делает там с лампой. — Так мы ничего не увидим, — ошарашено заявил Мисост. Соломон сердито крикнул на зароптавших ребят, неуверенно подошел к брезенту и, приподняв его, заглянул внутрь. Он оглянулся, губы у него тряслись. Никто никогда не видел бригадира таким бледным и сердитым. Руслан и не подозревал, что Соломон может быть так страшен в ярости. Тот сорвал брезент, схватил за шиворот американца, выволок его на свет божий и вцепился в его комбинезон. — Гад! Мы тебя ждали-ждали, а ты монтируешь втихаря! Чтоб мы не знали как? — кричал он, пытаясь вытряхнуть иностранца из комбинезона: — Я из тебя сейчас шашлык по-кавказски сделаю! — Контракт! — завопил американец. — Контракт! — Я тебе дам контракт! — вырвал Мисост из его рук лампу и трахнул ею об пол. Стекло разлетелось на мелкие осколки, по полу потекла струйка керосина: — И брезент твой разрежу на мелкие куски! Соломон и Мисост вдвоем потащили брезент к окну, намереваясь выбросить наружу. Толпа остолбенело смотрела на них. Успокоить их было некому. Вдруг Соломон увидел, что иностранец направился к двери. — Стой! — заорал он на него. — Стой, убью! — он опередил иностранца и загородил двери. — Не уйдешь, покажешь все, что требуется! — Контракт! — назидательно заявил специалист. — Ребята, тащите его к аппарату! — приказал Мисост… В этот день работали без перерыва. Мисост забаррикадировал двери и никого не впускал и никого не выпускал из цеха. Работал, собственно, один американец, а строители следили за его руками. Он быстро смирился, ловко орудовал гаечным ключом и присоединял друг к другу множество проводов, торчащих в аппарате в немыслимом количестве… Взбешенный Соломон заявил: — Один раз и ты останешься без обеда, проклятый буржуй! — и требовательно кивнул на аппарат. Американец засмеялся, чем привел всех в веселое настроение, и охотно взялся за провода. И в дальнейшем он все время весело насвистывал и то и дело подмигивал. А потом стал показывать, чтоб ему помогли, и люди охотно держали ключ, гайки, привинчивали, соединяли концы проводов… Вечером, покидая цех, специалист, широко улыбаясь, ткнул в грудь Соломона пальцем и заявил: — Гангстер! Это сейчас все знают, что такое гангстер, а тогда терялись в догадках и решили, что он высказал свое одобрение настойчивости рабочего. Но на следующий день Соломон получил хороший нагоняй, и строителей больше вообще не пустили в цех, пока не был завершен монтаж оборудования. Контракт есть контракт, — объяснили им: американская фирма держала в секрете профессиональные тайны, и какое ей было дело до молодых рабочих и горячих ребят, которые мечтали освоить технику. Этот эпизод заставил каждого строителя задуматься. И, видимо, неспроста в эти дни ребята вдруг потянулись к учебе, стали активно записываться на рабфак. Еще бы! Там не только не скрывали знания и опыт, а помогали учиться.

…Наступило время сдачи первого корпуса. Все, кто строил его, надеялись и работать в нем. По комбинату прошел слух, что оборудование в нем будет заграничное и монтировать его будут американские специалисты. С нетерпением ждали приезда иностранных инженеров. Встречали их музыкой, хотя и были они из капиталистической страны. Первым из вагонов показался высокий белобрысый американец в высоких ботинках и широкой рыжей фуражке. Радостно улыбнулся, поднял обе руки над головой, помахал ими в знак приветствия. Спрыгнул с подножки на платформу и попал в объятия. В тот же день побродил по корпусу, почмокал губами. Понравился он строителям своей общительностью, жизнерадостностью, дружеским похлопыванием по плечу… Они ходили за ним стайкой. Увидев Мисоста, в честь встречи нацепившего на пояс длинный кинжал, американец весь засиял, бросился к нему навстречу, долго жал руку. Потом попросил показать ему кинжал. Мисост, довольный всеобщим вниманием, неторопливо снял с пояса кинжал, протянул его американцу. Тот осторожно взял его в руки, внимательно изучил серебряный орнамент, вопросительно глянул на Мисоста. — Вытащить желаешь? — улыбнулся Мисост и торопливо закивал головой: — Тебе можно. Иностранец медленно вытащил лезвие из ножен, потрогал его пальцем. — Осторожно! — предупредил горец и объяснил, точно тот мог понять по-русски: — Сам режет. Американец выслушал его, улыбнулся, поводил лезвием из стороны в сторону и вдруг сделал выпад в направлении Руслана и, свирепо гикнув, приставил острие к его груди. Все засмеялись. И первым сам инженер. Закатив глаза, он изобразил, как якобы Гагаев затрепетал в испуге, потом хлопнул владельца по плечу кинжалом, посмотрел опять на лезвие и с сожалением вложил его в ножны. Когда он протянул кинжал владельцу, Мисост неожиданно отвел его руку назад. — Эта вещь тебе нравится — она теперь твоя, — с улыбкой сказал он. Инженер не понял, вопросительно оглянулся вокруг. Всех обрадовала щедрость Мисоста, он единственную свою драгоценность — кинжал — отдает гостю. Ребята дружно закивали американцу, вразнобой и как можно громче объясняли, что это подарок. Тот не понимал. Тогда Мисост приладил к его поясу кинжал и жестом показал, что теперь он принадлежит гостю. Тот заулыбался, полез в карман, вытащил бумажник… — Эх, как нехорошо! — Мисост покраснел, оттолкнул протянутую к нему полную белую руку с зажатыми между пальцами деньгами и сердито отвернулся. Соломон подошел к растерявшемуся американцу, взял из его рук бумажник и вложил туда ассигнации, а бумажник опустил ему в карман. — Вот так… — Сувенир! — догадался американец и весело закивал Мисосту. Горец просиял. — Ты приехал помочь нам, — сказал он. — Значит, ты — друг. А для друга кавказцу ничего не жаль. Мы умеем ценить помощь.