Отзывы о книге Ярость

Живи спокойно страна! Теодор Шацкий у тебя один и он неповторим. Не знаю как так получается, что этот прокурор, в вечно элегантном покрое английского костюма и отчуждённости, не пьющий и постоянно мечтающий об интересных делах, желательно с трупами - стал рядышком с Харри Холле и Эберхардом Моком. Явно же антипод по жизни и привычкам. А вот присоединился к компании литературных дебоширов и органичен до полной встроенности в галерею любимчиков.

И казалось бы, что можно ещё написать и как именно о домашнем насилии? У Милошевского получилось. Просто, достоверно, подробно. До шевеления волос на затылке. От обыденности, от правдивости, от узнавания и, определенного рода, бессилия. За закрытыми дверями, часто под равнодушное молчание соседей, а иной раз под "аккомпанемент" самадуравиновата и, практически стопроцентно, вот убьет тогда и приходите. Но дело даже не в том, что автор полноценно представляет нам механизм этого варианта семейного существования. И даже не в том, что вариантов причин терпения и оправдания насильника у жертв бывает разнообразно. И даже не в детях, для которых модель поведения становится единственно правильной и они продолжают следовать ей повзрослев, так и делясь на жертву и преследователя. История получилась в большей степени об обществе, которое закрывает глаза, уши и рот. Упорно отворачивается от проблемы, а потом лицемерно вздыхает над уже свершившимся.

Наш же прокурор, в очередной раз, поменял дислокацию. Оборвал все дела, знакомства и воспоминания по прежнему месту работы и наслаждается очередными провинциальными пейзажами и местечковым патриотизмом. Характер и привычки Теодора неизменны, седины и усталости прибавилось. Это ли слегка остепенило или вынужденное противостояние с подростковым протестом дочери, но как-то подёргивается наш герой внутренне от желания громкого и заковыристого дела.

Отличный, на все 207 косточек комплектации, скелет в старом больничном убежище не предвещал необычного и захватывающего. Кроме патологоанатома, увлеченного до экспериментаторства, не разобрался бы никто как можно быстро, малозатратно и наглядно проучить домашнего тирана. А уж поэтапность предъявления разнообразных по степени покалеченности свидетелей только подогревает общественность, правоохранительные органы, а главное самого неугомонного Шацкого. То что заинтересовало, для начала, из чувства эгоизма, стало ощутимо поддавливать на совесть. Заставило вспомнить о том, что так усиленно годами пряталось под доспехами - чуткость, сострадание, стремление к справедливости. Опытный манипулятор разыграл все возможные карты...и вот уже герой чувствует в себе задатки "карающего меча". Спорно, но, в некоторой степени, понятно и согласуется с характером и убеждениями.

А теперь мне придется вас расстроить. Не одной же мне в разочарованных пребывать. Все что написано во вступлении никакого отношения к яростному (в понятии ярости благородной) прокурору финала третьей книги отношения не имеет. То ли автору стало невыносимо скучно с этим занудой, глубоко в себе спрятавшего все эмоциональное, ранимое и склонное к эмпатии и вросшего в свои доспехи. Или он вообще решил порвать с писательством и на скорую руку расправился с наработанными образами. Напрочь. Хрясь и обломки, неподвластные восстановлению.

Вот так вот возился две трети рассказа с героем...а потом, как уже написала, хрясь. Резко нашему герою сносит крышу, он теряет одномоментно весь лоск цивилизации, образования. Потом, так же стремительно, впадает в стадию самобичевания и разрабатывает теорию, вполне жизнеспособную. Но! Автор перечёркивает всю логику повествования - не только герой превращается в совершенно незнакомого персонажа, но и концы с концами самих преступлений перестают сходиться, увязываться и даже пересекаться.

Отдельно замечу. Есть проблема - серьезная, требующая изменений на уровне законодательной и исполнительной власти. Общественное отношение, в настоящий момент, выглядит просто чудовищно, а вещает вслух вообще непотребное. Но автор, практически, взял на себе роль проповедника. Белые плащи и самосуд никогда не были и не будут панацеей.

Живи спокойно страна! Теодор Шацкий у тебя один и он неповторим. Не знаю как так получается, что этот прокурор, в вечно элегантном покрое английского костюма и отчуждённости, не пьющий и постоянно мечтающий об интересных делах, желательно с трупами - стал рядышком с Харри Холле и Эберхардом Моком. Явно же антипод по жизни и привычкам. А вот присоединился к компании литературных дебоширов и органичен до полной встроенности в галерею любимчиков.

И казалось бы, что можно ещё написать и как именно о домашнем насилии? У Милошевского получилось. Просто, достоверно, подробно. До шевеления волос на затылке. От обыденности, от правдивости, от узнавания и, определенного рода, бессилия. За закрытыми дверями, часто под равнодушное молчание соседей, а иной раз под "аккомпанемент" самадуравиновата и, практически стопроцентно, вот убьет тогда и приходите. Но дело даже не в том, что автор полноценно представляет нам механизм этого варианта семейного существования. И даже не в том, что вариантов причин терпения и оправдания насильника у жертв бывает разнообразно. И даже не в детях, для которых модель поведения становится единственно правильной и они продолжают следовать ей повзрослев, так и делясь на жертву и преследователя. История получилась в большей степени об обществе, которое закрывает глаза, уши и рот. Упорно отворачивается от проблемы, а потом лицемерно вздыхает над уже свершившимся.

Наш же прокурор, в очередной раз, поменял дислокацию. Оборвал все дела, знакомства и воспоминания по прежнему месту работы и наслаждается очередными провинциальными пейзажами и местечковым патриотизмом. Характер и привычки Теодора неизменны, седины и усталости прибавилось. Это ли слегка остепенило или вынужденное противостояние с подростковым протестом дочери, но как-то подёргивается наш герой внутренне от желания громкого и заковыристого дела.

Отличный, на все 207 косточек комплектации, скелет в старом больничном убежище не предвещал необычного и захватывающего. Кроме патологоанатома, увлеченного до экспериментаторства, не разобрался бы никто как можно быстро, малозатратно и наглядно проучить домашнего тирана. А уж поэтапность предъявления разнообразных по степени покалеченности свидетелей только подогревает общественность, правоохранительные органы, а главное самого неугомонного Шацкого. То что заинтересовало, для начала, из чувства эгоизма, стало ощутимо поддавливать на совесть. Заставило вспомнить о том, что так усиленно годами пряталось под доспехами - чуткость, сострадание, стремление к справедливости. Опытный манипулятор разыграл все возможные карты...и вот уже герой чувствует в себе задатки "карающего меча". Спорно, но, в некоторой степени, понятно и согласуется с характером и убеждениями.

А теперь мне придется вас расстроить. Не одной же мне в разочарованных пребывать. Все что написано во вступлении никакого отношения к яростному (в понятии ярости благородной) прокурору финала третьей книги отношения не имеет. То ли автору стало невыносимо скучно с этим занудой, глубоко в себе спрятавшего все эмоциональное, ранимое и склонное к эмпатии и вросшего в свои доспехи. Или он вообще решил порвать с писательством и на скорую руку расправился с наработанными образами. Напрочь. Хрясь и обломки, неподвластные восстановлению.

Вот так вот возился две трети рассказа с героем...а потом, как уже написала, хрясь. Резко нашему герою сносит крышу, он теряет одномоментно весь лоск цивилизации, образования. Потом, так же стремительно, впадает в стадию самобичевания и разрабатывает теорию, вполне жизнеспособную. Но! Автор перечёркивает всю логику повествования - не только герой превращается в совершенно незнакомого персонажа, но и концы с концами самих преступлений перестают сходиться, увязываться и даже пересекаться.

Отдельно замечу. Есть проблема - серьезная, требующая изменений на уровне законодательной и исполнительной власти. Общественное отношение, в настоящий момент, выглядит просто чудовищно, а вещает вслух вообще непотребное. Но автор, практически, взял на себе роль проповедника. Белые плащи и самосуд никогда не были и не будут панацеей.

Зигмунт Милошевский "Ярость"

Мне хватило только двух сильных историй о прокуроре Теодоре Шацком, чтобы проникнуться к нему уважением. Да и к самому автору Зигмунту Милошевскому тоже. Особенно его личное отношение к Сандомиру и извечный польско-еврейский вопрос во второй книге предвосхитило это окончательное мое мнение. Теперь просто понимаю - буду читать всё, что напишет автор. И пусть этот роман - последний о знаменитом прокуроре, закрыв последнюю страницу (пусть я и не остался полным фанатом Шацкого как примечательного человека в своем быту), я уже пожалел, что больше не прочитаю о нем ни одной строки боле.

А, может, новая серия детективов у Милошевского получится еще более успешной? Будем видеть, вся жизнь еще впереди!

Ну, а что же в "Ярости", стоящий ли роман? Если его противопоставлять с двумя предыдущими, то да. Совсем другие аспекты выходят здесь на передний план. Причем если говорить об отношениях в семье и их "внутренних разборках", часто превращающихся в откровенное насилие одного члена семьи над другим. А какая же это важная тема, ведь как сложно ее разрешать в семье, которая психологически неверно построена, и как же можно там кого-то наказывать, если часто бывает, что муж с женой все равно стоят там заодно. Но ведь есть исключения из правил, когда насилие должно все равно наказываться. Да, тут можно много думать и размышлять о многом, и, возможно, корректировать текущие законы.

Что же, недолго мы побыли в пунктах Гамма и Бетта, надо перемещаться дальше по звездному небосклону творчества автора..

Траекторию движения прокурора Шацкого представим в виде... созвездия Живописца. Первая книга - центральный район Варшавы - пункт Гамма, затем - Сандомир - пункт Бетта, теперь мы прилетели в Ольштын, находящийся практически в почти противоположном направлении от Сандомира, принимая за центр столицу (для полного представления нужно повернуть карту Польши где-то на 110-130 градусов против часовой стрелки.

Шацкий снова нашел новую пассию, правда, его дочь живет также с ним, вот уже и к Ольштыну постепенно привыкает герой, казалось бы, рутинное дело - скелет, найденый в темном подземном участке больницы. И снова эта упрямая человеческая черта - молчание, где скрываются разные эмоции, от боязни до чувства затронутости или даже откровенного умалчивания. Но наш герой все равно не сдается, также входит в состояние ярости, но идет дальше несмотря ни на что...

Да, снова неожиданный финал, снова жесткий темп и откровенный размышлизм автора (или только героя?) о важных социальных темах, снова тонкий юмор, снова личная жизнь работников сферы правоведения, которая не всегда может быть спокойной и доброй. Всё "по Милошевскому", должно понравиться любителям психологических детективов. Мне лично показалось, что в этой книге автор немного перестарался и вложил себя больше, чем героя. Как-то не до конца мы видим в рассуждениях интеллект именно Шацкого, и этот момент заставил меня снизить итоговую оценку роману. Не знаю, может, мне помешал это прочувствовать перевод романа на немецкий? Возможно, поэтому мне было читать его тяжеловато.

Мне нравится Зигмунт Милошевский. Может быть, потому что Зигмунт, может быть, потому что Милошевский. Мне нравится его Теодор Шацкий, может быть, потому что Теодор, может быть, потому что он так похож на самого З. Милошевского. Мне жаль, что я дочитала уже последнюю книгу трилогии о пане прокуроре Шацком, хотя из всех прочитанных она была, пожалуй, самой невыдающейся. Прокурор на страницах «Ярости» слишком человеческий, намного более человеческий, чем в двух других книгах и чем ему полагается по должности – он зол, нетерпелив, обижен, житейски не устроен; он ругается матом, пижонски пьет черный кофе вместо любимого с молоком, особенно когда ему хочется пива; он не вполне уверен в своих чувствах к Жене и мучительно переживает в себе молодого отца взрослой дочери; его тяготит Ольштын с его 11 (одиннадцатью!) озерами, бесконечной непогодой и местечковым патриотизмом, вечно красными светофорами и пробками на пустом месте; он равнодушен к коллегам и, слегка анахоретствуя, скучает по своему русскому напарнику; судя по всему, из этой патриархально красивой польско-немецкой глуши ему хочется назад в шумную, суетную капиталистическую Варшаву, но он почему-то не возвращается…

Текст очень дискурсивен, он погружает в современные польские реалии, делая его простым и близким любому читателю. Не случайно каждой главе предпосылается маленький экскурс в события дня, похожий на анонсы местечковой радиостанции: «Пока в мире, Европе, Польше творится то-то и то-то, у нас тут, в Ольштыне, вот что (= ничего не) происходит».

Центральной темой романа является домашнее насилие. Олитературить ее так, чтобы уйти от навязчивых всплесков социального пафоса, не так уж легко, и надо сказать, что в отличие от других авторов, писавших об этом, З. Милошевскому удалось соблюсти некую внутреннюю меру, поэтому читалось сочувственно: может быть, благодаря детективной интриге, может быть, благодаря сквозящему из сюжетных линий авторскому отношению к этому тихому социальному злу и его последствиям.

В целом история довольно закрученная, хотя ее портит стандартный прием, когда преступник обращается к близким прокурора, превращая для него профессиональную работу в личное дело. С этого момента читается уже не так захватывающе, поскольку финал таких персональных подвигов очевиден, и непредсказуемость исчезает. Я и так, и эдак вертела в голове этот наймановский скелет, я пыталась подобраться к решению загадки через притчу «Ничего не вижу, ничего не слышу…», но финал все равно удивил и разочаровал. Автор, видимо, желая завершить серию книг про прокурора Шацкого, придумал совершенно неинтересный и немотивированный сюжетный ход, как-то даже противоречащий всему остальному, что мы знали раньше про пана Шацкого. В литературе, наверное, любая выдумка имеет право на существование, но тут связь с реальностью была явно принесена в жертву «концу игры».

P.S. Не могу не сказать, что стилистика переводов В. Марченко мне совершенно не близка (это все равно как ехать в поезде рядом с навязчивым и болтливым пассажиром, не имея возможности пересесть), а уж корректор тут даже не ночевал - текст редкостно грязный, и даже симпатии к автору и его герою не спасают от того, чтобы не плеваться на каждой странице.

Теодор Шацкий #3

Определенным образом гонка за преступниками — это наиболее горькая из профессий. Кого-то обидели, избили, изнасиловали или даже убили. Зло уже было проявлено и нанесено. Мы не можем повернуть этот процесс во времени. Но имеется один вид преступлений, когда мы можем действовать превентивно. Наказать виноватого, изолировать его от уже имеющихся и потенциальных жертв, освободить кого-то от опасности. Мы можем остановить насилие, пока не случится что-то неотвратимое. Мы можем прервать наследие зла... это единственный фрагмент законодательства, когда мы по-настоящему можем изменить мир к лучшему, а не только лишь стереть тряпкой кровь с пола и притворяться, будто бы ничего не произошло.

2013. Теодора Шацкого занесло в Ольштын. Но теперь он не одинок, даже о женитьбе подумывает. И дочка с ним живет. Казалось бы, живи да радуйся - любимая работа, почти семейная жизнь, влюблен, со здоровьем все в порядке. Но не такой он человек, чтобы испытывать счастье от простых человеческих радостей. Правильно его дочь охарактеризовала

Ты же не злой, знаешь, ведь ты очень добрый человек? Только ты… — Она искала подходящее определение. — …ну как бы это сказать, не раздраженный, не агрессивный… Вот, знаю, яростный. Быть может это результат твоей профессии, но если бы мне нужно было выбрать единственную черту, которая бы идентифицировала моего отца, я бы сказала, что это ярость.

Прокурор Шацкий испытывает не просто ярость, а самый настоящий гнев (В польском языке «gniew, gniewny» — это и гнев (гневный), сердитый, но еще и ярость (яростный). Причем, это, скорее всего, та самая ярость, о которой поется в известной песне: «Пусть ярость благородная…») От расследования очередного дела. В подвале местной больницы обнаружили скелет. Сначала решили, что это останки какого-то немца, еще с войны. Но оказалось, что им не больше ... недели. По неким медицинским признакам удалось даже личность установить. И вот тут - всё, глухая стена. Ни жена, ни коллега ничего не знают. Хотя Шацкому все больше кажется, что не хотят говорить. Молчат и другие с трудом обнаруженные хоть как-то причастные к делу личности. И как подозревает Шацкий, причина всему - страх, парализующий, почти животный, напрочь запечатывающий рот жертв. Страх перед неизвестным преступником, который возомнил себя вершителем высшей справедливости и теперь карает не только преступников, но и свидетелей домашнего насилия, которые ничем не помогли жертвам из-за страха или безразличия. Причем карает жестоко, с выдумкой, растягивая мучения. Самое страшное, что Шацкий оказывается втянут в эту историю очень лично. Вначале не делает того, что обязан был сделать как прокурор, а в конце переходит все границы как человек. Он вынужден самостоятельно, без помощи полиции за сутки вычислить преступника, этого Безумца справедливости. Интересная детективная линия. А вот финал оставил двойственное впечатление. Все логично... до последнего абзаца. С одной стороны, автор сам написал

Приключения прокурора Теодора Шацкого добрались до конца

но конец получился довольно открытым )))

Моє знайомство із Зигмунтом Мілошевським розпочалось з цієї книги, до неї я дивився фільм знятий по книзі "Зерно правди", і якщо чесно фільм мене не здивував. Але "Гнів" був зовсім іншим випадком - книга мені сподобалась і захопила майже з першої сторінки. В книзі поєднано і соціальні проблеми домашнього насильства, описи сучасної Польщі і динамічний сюжет, який тримає до останньої сторінки. Хоч попередні книги трилогії про Теодора Шацького, головного героя детективу, я не читав, бо повторюсь що дивився фільм знятий по книзі та я думаю, що ця книга напевно сама сильна так як є заключною. Наостанок скажу, що книга сподоболась, рекомендую її до прочитання. P.S. Автор добре закрутив сюжет, але те що я підозрював на початку виявилось правдою в кінці книги, може це є невеличким мінусом.

В заключительной части трилогии о прокуроре Теодоре Шацком Милошевский вновь меняет декорации. Шацкий перебирается в Ольштын, младший брат нашего Калининграда, и в очередной раз пытается построить личное счастье (впрочем мрачный прокурор всё больше тяготится этим строительством, как возложенной на него тяжкой обязанностью). Случайно найденный человеческие кости становятся для Милошевского очередным поводом поговорить о болезненных для Польши темах. Территории, долгое время бывшие частью Восточной Пруссии и так до конца и не прижившиеся в составе Польской республики; домашнее насилие, полноправными соучастниками которого являются закрывающие на него глаза власти и соседи - Милошевский наотмашь бьёт по болевым точкам. В отличие от первых частей трилогии в "Ярости" слово даётся и второстепенным персонажам, многие из которых вроде мистика-подкомиссара Берута ( сильнейшие страницы книги!) достойны отдельной истории. У каждого своя ярость. Праведный гнев прокурора Шацкого, исступленная ярость главного злодея романа, заглушаемая транквилизаторами открытая рана психотерапевта, безысходная боль жертв домашнего насилия. Удивительно, но именно по заключительной части трилогии, очевидно, как похожи "заклятые" соседи Россия и Польша, намертво склеенные единым на двоих ворохом вечным проблем, начиная от классических дураков и дорог. Ольштын, последовательно уничтожаемый польской застройкой, передаёт привет Калининграду, где все поводы для архитектурной гордости связаны с прусским наследием. В знакомом с детства анекдотом про два титановых шариках в руках русского, поляка и немца характерная локализованная концовка. В концовке Милошевский твёрдо решивший распрощаться с прокурором Шацким то ли даёт шанс герою, то ли даёт простор для читательской фантазии. Однако, ожидаемый мрачный итог в духе "Семи" Финчера оборачивается открытым финалом с цветастой зубной щёткой.