Цитаты из книги Амстердам

<...> какой это спокойный и цивилизованный город – Амстердам. <...> Есть что-то умиротворяющее в том, что улица посередине разделена водой. Какой терпимый, взрослый, без предрассудков город: склады из прекрасного кирпича и резного дерева превращены в изящное жилье, скромные ван-гоговские мосты, неброская уличная мебель, разумные нечванливые голландцы на своих велосипедах, их рассудительные дети, сидящие позади. Даже хозяева лавок выглядят как профессора, а подметальщики – как джазовые музыканты. Нет на свете другого города, организованного так рационально.

Некоторые его приятели прекрасно разыгрывали гениев, когда им было удобно, – не появляясь там, где их ждали, и полагая, что всякий местный переполох только придаст веса их высокому призванию, поглощающему человека целиком. Эти люди – хуже всех были романисты – умели внушить друзьям и родным, что не только их рабочие часы, но и всякая прогулка, и послеобеденный сон, всякий приступ молчаливости, депрессии или пьянка оправданы возвышенной целью. Маска посредственности, считал Клайв. Он не сомневался в возвышенности призвания – но дурные замашки не являются его частью. Возможно, в каждом веке для кого-то надо было сделать исключение; для Бетховена – да; для Дилана Томаса – определенно нет.

На другой день главный редактор председательствовал на притихшем совещании старших сотрудников. Тони Монтано сидел сбоку безмолвным наблюдателем. – Пора давать больше авторских колонок. Они дешевы, и все их дают. Знаете, нанимаем автора с интеллектом от низкого до среднего, возможно, женщину, чтобы писала, ну, ни о чем особенном. Вы видели. Сходила на прием и не может вспомнить чьего-то имени. Тысяча двести слов. – Типа созерцания своего пупа, – вставил Джереми Болл. – Не совсем. Созерцание – слишком интеллектуально. Скорее, пупковый треп. – Не умеет пользоваться своим видеомагнитофоном. Моя попа не слишком велика? – подхватила Леттис. – Вот, хорошо. Давайте, подбрасывайте. – Редактор пошевелил и подгреб в воздухе пальцами, призывая свежие идеи. – Э, купила морскую свинку. – Его похмелья. – Ее первый седой волос на лобке. – В супермаркете всегда достается тележка с расшатанным колесом. – Великолепно. Мне нравится. Харви? Грант? – Хм, всегда теряет шариковые ручки. Куда они деваются? – Все время трогает языком дырочку в зубе. – Превосходно, – сказал Фрэнк. – Всем спасибо. Завтра продолжим.

...ощущал тревожное стеснение, которое иногда охватывает человека, оставшегося один на один с природой. Он беспомощно погрузился в фантазии с детально развитым сюжетом о том, что кто-то прячется за скалой, намереваясь убить его. То и дело он оглядывался через плечо. Это было хорошо ему знакомо, потому что он часто совершал такие пешие походы в одиночестве. Всегда приходилось преодолевать внутреннее сопротивление. Требовался волевой акт, борьба с инстинктом – чтобы идти прочь от ближайших людей, от крова, от тепла и помощи. Чувство масштаба, тренируемое каждодневно перспективами комнат и улиц, внезапно наталкивалось на колоссальную пустоту. ...однообразный ежедневный труд... сделали его пришибленным. Справиться с этим – значит восстановить ощущение контроля над собой.

Шагая по платформе в мрачном настроении, он почувствовал, что походка у него неровная, как будто одна нога стала длиннее другой. Он сел, снял ботинок и обнаружил черный шматок жвачки, вдавившийся в зигзагообразные канавки подошвы. Поезд уже тронулся, а он все еще выковыривал, вырезал, выскребал ее перочинным ножом, брезгливо вздернув губу. Под черной паутиной была розоватой, как тело, и еще попахивала мятой. Как отвратителен этот интимный контакт с содержимым чужого рта и беспредельная низость эти жвачных, плюющихся жвачкой куда попало.