Цитаты из книги Ваниль и шоколад

Пенелопа не замечала ни провинциальной декламации, ни убожества сценического оформления. Она не столько слушала, сколько вбирала в себя диалоги.
Молодые актеры были прекрасны или, по крайней мере, представлялись таковыми восторженному взгляду Пенелопы, которая уже чувствовала себя Джульеттой и покраснела.
Все эти рассуждения об очах, губах, поцелуях привели ее в восторг, хотя половины слов она не понимала. Сандрина толкнула ее локтем в бок, увидев, что Пенелопа плачет над трагическим концом двух влюбленных.
– Ты что, рехнулась? Это же всего лишь пьеса!
– Это трагедия. Это ты рехнулась, раз не понимаешь этого.

– Когда делаешь карьеру, теряешь все, что тебе дорого в жизни. Официальные обеды и ужины, совещания, советы директоров, командировки по стране и за рубеж… Я сицилиец, закоренелый домосед, я предпочитаю спокойную жизнь, – оправдывался Мими, когда жена его критиковала.
– Ты упускаешь из виду одну маленькую деталь: деньги. Почему ты довольствуешься мизерной зарплатой, когда мог бы зарабатывать в десять раз больше? – возражала Ирена.
– Потому что большие деньги до добра не доводят. Ты посмотри на своих подруг: они тратят деньги без счета, и все им мало. У нас есть все необходимое, мы можем себе позволить даже какой-нибудь каприз. Вот вроде этого, – говорил Мими, протягивая жене подарок – золотые дамские часики «Ролекс».

Ее отец сумел путем удачных спекуляций составить неплохое состояние и вложил деньги в недвижимость. Умер он внезапно, и Диомира осталась одна.
К тому времени ей исполнилось сорок пять лет. За один день Диомира буквально преобразилась. Она обновила свой гардероб и начала одеваться, как юная девушка, краситься, посещать балы, курить. Теперь она горючими слезами оплакивала всех своих отвергнутых поклонников и дала себя соблазнить отчаянному сорвиголове из Форли. Он был вдвое младше ее годами, не имел ни кола ни двора, но зато был хорош собой, как Роберт Тейлор. Свадьбу сыграли в мгновение ока. Бабушка поняла, что беременна, только на пятом месяце: ей уже стукнуло сорок шесть лет, и она думала, что иметь детей ей не суждено.

Ящики стола часто раскрывают характер того, кто ими пользуется. Может быть, порывшись в ящике, он что-нибудь узнает о ней. В ящике обнаружились любопытные и странные вещи, вызвавшие у него прилив нежности. Бархатная шкатулочка с разноцветными морскими камешками. Что они для нее значили? Множество аккуратно заточенных огрызков карандашей. Тетради, заполненные ее мелким, но четким почерком. Роза, сделанная из кисеи красивого бледно-зеленого цвета. Тщательно перевязанные ленточками пачки писем от подруг и родных, от Данко, от детей, от людей, ему не знакомых.

«Я иду к профессору Бриганти», – говорила она матери, потом входила в сад, огибала дом, перелезала через забор, а уж там, в узком проулке, ее дожидался Андреа. Однажды Ирена отправилась в дом профессора в полной уверенности, что найдет дочь именно там. Профессор сразу все понял и не выдал Пенелопу. «Я попросил ее кое-куда сбегать по моему поручению», – заявил он Ирене, а сам дождался возвращения своей ученицы у изгороди в задней части сада. Когда с помощью Андреа она перелезла через забор, профессор выложил ей все начистоту: «Сегодня мне просто чудом удалось тебя спасти, девочка моя. Да простит меня господь, я солгал твоей матери. Но в следующий раз я не смогу тебе помочь. Если молодой человек, с которым ты встречаешься, и в самом деле тебя любит, она не должен заставлять тебя лазать по заборам».
...Когда Пенелопа вышла замуж, он подарил ей старинное издание «Божественной комедии» с посвящением: «Чтобы ты по-прежнему могла найти много для себя приятного по ту сторону забора».

Утром в день отъезда, подняв жалюзи в своей комнате, Пенелопа увидела колеблющиеся на ветру воздушные шарики. Они были привязаны в ряд к ажурной решетке ворот, и написанные на каждом из них буквы составляли фразу: ПЕПЕ, ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ?
Пенелопа позвала родителей. Мими Пеннизи, увидев надпись, разразился звонким смехом.
– А он веселый парень, этот твой журналист!
– Надеюсь, ты хоть подумаешь прежде, чем давать ответ? – прошипела Ирена ей на ухо.
Но Пенелопа ее не слушала. Ответ родился в ее груди мгновенно, без раздумий. Она сказала «да». «Да» на всю жизнь.

Пенелопа отпила несколько маленьких глоточков. Постепенно дурнота прошла, и лицо девушки снова порозовело.
– Мне очень жаль, – пробормотала она с виноватой улыбкой.
– Это я во всем виноват, – признал Андреа. – Мне следовало помнить, что порядочным девушкам вроде тебя трудно решиться в первый раз на близость с мужчиной.
Пенелопа села на постели и окинула его ледяным взглядом.
– Значит, если бы я тебе поддалась, то не была бы порядочной девушкой.
– Ты же знаешь, что я не это имел в виду, – обиделся он.
– Да нет, я тебя прекрасно поняла. Бабушка Диомира была права, когда говорила, что у мужчин повадка собачья: сегодня лизнут, завтра укусят. Это правда, – твердо проговорила Пенелопа.

На самом деле мне вовсе не так хорошо, как кажется, – призналась бабушка. – Но больной имеет право покапризничать. Надо будет заново обить мою гостиную, – заметила она, оглядывая вытертый и потускневший шелк. – А теперь, детка, сделай мне одолжение, – старуха заговорщически понизила голос. – Открой вон тот ящичек под этажеркой. Там сигареты и спички.
– Бабушка! У тебя же было воспаление легких. Ты же не хочешь…
– Молчи и делай, что велят. Вот так, умница. Дай-ка мне сигаретку. Раскури сама, будь добра. И открой окно настежь. Если твоя мать заметит – обязательно устроит скандал.
Пенелопа сунула ей в рот сигарету, и Диомира затянулась дымом. На ее лице появилась блаженная улыбка.
– Je suis soulag(фр.) – сказала она.
А потом бабушка опустила голову на грудь и уснула навеки в своем любимом кресле работы великого мастера Чиппендейла.

Над комодом висел писанный сепией огромный портрет прадеда и его жены, умершей родами бабушки Диомиры. Затянутая до самого подбородка в кружевное с оборочками платье прабабушка на портрете была молодой женщиной с невыразительным лицом и темными волосами. Она сидела в кресле, чинно сложив руки на коленях. Капитан в белом офицерском кителе и форменной бескозырке стоял рядом с ней, вытянувшись по стойке «смирно». Если бы не темные и пышные усы, это был бы вылитый портрет бабушки Диомиры. Впрочем, у бабушки тоже были бы усики, подумала Пенелопа, если бы ее косметичка не удаляла их воском.

Пенелопа прекрасно знала, в чем состоят проблемы ее матери. Проблемы и впрямь были нешуточные: Ирена вела яростную и бескомпромиссную борьбу с неумолимым временем, разрывалась между парикмахером и визажистом, между доктором Боттари, который делал ей подтяжки и разглаживал морщины, и сеансами в спортивном клубе, где она истязала себя упражнениями, чтобы сохранить фигуру. Когда они появлялись на людях вместе, тот, кто их не знал, мог бы принять их за сестер, причем младшей сестрой была ее мать. Ирена одевалась, как девочка-подросток: носила обтягивающие мини-юбки, теннисные туфли, подчеркивающие легкость походки, и трикотажные маечки, потому что в пятьдесят восемь лет плечи, руки и шея у нее все еще были как у молоденькой. Ирена Пеннизи была бессовестно хороша собой, и ей суждено было оставаться такой еще в течение многих лет. Пенелопа всегда видела в ней не мать, а соперницу.

Пенелопа въехала в городок по мосту, перекинутому через канал, забитый рыбацкими суденышками. Яркие паруса горделиво пестрели на фоне позлащенного майским закатом неба. У нее немного отлегло от сердца. Она родилась в Милане, но ее корни были здесь, в этом городишке, окутанном зимними туманами, душным зноем короткого лета, грустными осенними дождями. Здесь родился прадедушка Гуалтьери, капитан военно-морского флота, здесь прожила всю свою жизнь бабушка Диомира, здесь выросла ее мама, красавица Ирена, и здесь сама Пенелопа много раз проводила летние каникулы.
Она знала Чезенатико вдоль и поперек – от исторической части с небогатыми, но уютными рыбачьими домиками, хранившими очарование старины, до новостроек, хаотично разросшихся за последние полвека.
«Я дома», – подумала Пенелопа, проезжая по Римскому бульвару.

Дети о чем-то спорили, и Пенелопа остановилась послушать.
– Эти двое просто невыносимы, – говорила ее дочь.
– Мы тоже хороши. Мама нервничает, потому что из-за нас у нее одни проблемы, – возражал Даниэле.
– Это из-за тебя у нее проблемы, потому что ты не учишься. Я первая в классе. Так что говори за себя.
– Зато ты изводишь себя диетой. На мумию похожа. Она из-за тебя тоже переживает.
– Ну и что? Дети всегда создают проблемы, так в книжках написано. Но не все родители собачатся, как наши, – изрек маленький Лука.
– Наш папа – жуткий бабник. Это в книжках не написано, но все равно это правда, – уточнил Даниэле.
– Ну и что? Раз у него есть любовницы, мама тоже могла бы завести себе кого-нибудь на стороне, тогда они были бы на равных. Немного развлечения никому не повредит, – заметила Лючия тоном многоопытной женщины.
– Любовницы называются «развлечениями»? – спросил Лука.
– Молчал бы лучше! Что ты понимаешь? – оборвала его старшая сестра.
– Когда я женюсь, у меня будет много развлечений. А если родится такая дочка, как ты, я ее задушу, – ничуть не обидевшись, ответил Лука.

На последних словах Андреа перешел на крик. Самсон решил, что хозяин кричит на него, и зарычал, обнажая клыки.
– Заткнись! – приказал Андреа, отыскивая глазами место, куда закатилось письмо.
Найдя бумажный шарик, он поднял его, разгладил и вернулся в спальню. Это была единственная комната, где сохранился хотя бы относительный порядок. Андреа растянулся поверх покрывала, еще хранившего тепло, в котором он нежился совсем недавно, когда и понятия не имел о разразившейся над его головой катастрофе, и начал перечитывать письмо жены, вникая в каждое слово. Пенелопа нарисовала портрет никчемного мерзавца, в котором он себя не узнавал.
Она описала развалившуюся семью, которая не могла быть его семьей.
Себя она назвала рабыней, жертвой эксплуататора, тирана. И наконец, она предъявила ему ультиматум: если он поедет за ней, она отнимет у него детей. Шантаж! Нет, это кошмар. Но неужели все это правда? Андреа всегда считал себя хорошим мужем и хорошим отцом. Ну да, иногда он терял терпение и выходил из себя. Ну и что? Разве другие мужья не злятся на своих жен? Особенно когда те едят их поедом и случая не упускают припереть к стенке?