Цитаты из книги Прежде чем ты уснешь

Папа говорит: — Вы знаете, что у вас в гостиной кошка сидит? — Знаем, — говорю я. — А что она там делает? — Эта кошка заблудилась, — объясняет Сандер. — Завтра мы развесим везде объявления, и, может быть, за ней придет хозяин. А если не придет, мы позвоним в полицию. По-моему, очень даже правильно звонить в полицию ради кошки, а не только из-за убийства или чего-нибудь такого. — Она меня увидела и зашипела, — говорит папа. — Не обращай внимания, — отвечаю я. — Просто она не знает, что, когда шипишь, все думают, что ты злишься. Это немного странная кошка.

Хотел бы я колыбельною песней Кого-то в ночи утешать. Хотел бы тебя баюкать я песней И в сон из сна провожать. Хотел бы я быть единственным в доме, Кто знал бы, не ведая сна, Что лес так безмолвен, а мир огромен, А ночь за окном холодна. Зовут друг друга часов голоса, И до дна раскрывается век. И бродит внизу чужой человек И будит чужого пса. Ушел. И опять над тобой, не дыша, Чуткий взгляд мой, открыт и смел. Он хранит твой сон, встрепенуться спеша, Если что шевельнется во тьме. Райнер Мария Рильке

В книге есть одно место, где писатель рассказывает о пещере, находящейся в южной части острова Капри, в том месте, где любил купаться император Тиберий. В пещере стоит кромешная мгла. Непроглядная темень наводит ужас на людей, привыкших к яркому дневному свету. Но это не самое страшное. По-настоящему жутко в этой пещере становится от странной акустики: кричи — не кричи, — а человек инстинктивно начинает кричать, когда хочет, чтобы его услышали, — голос твой утонет в шуме прибоя. Тебя никто не услышит. Но если прижаться губами к стене пещеры и говорить тихо — слышно будет каждое слово.

Жюли раскрывает книгу: — «Ты не понимаешь, где находишься, стоишь ты или идешь и кто ждет тебя там, в другом конце пещеры. Ты не знаешь, слышит ли тебя кто-нибудь. Кто-то должен тебе об этом сказать — кто-то должен сказать: "Я слышу тебя, я здесь, на другом конце. Ты не один. Если ты будешь говорить тихо, я услышу каждое твое слово". Но если никто тебе об этом не скажет, ты будешь кричать, кричать — и все без толку».

Он сидит под деревом на траве и играет с маленькой девочкой лет трех-четырех. Они катают друг другу белый мячик. У девочки темные локоны, короткое белое платье, я издалека слышу ее тоненький смех. Они находятся в каком-то своем особенном мире, Эдвин и эта девочка. И никого вокруг не замечают. Они катают друг другу мячик. И не замечают вокруг никого, в том числе меня. Я останавливаюсь за деревом немного поодаль и смотрю на них. Иногда он протягивает к ней руки, и тогда девочка бросает мяч, ложится на траву и катится к нему, как будто бы она мячик, — катится прямо к нему в обьятия. Руки у Эдвина большие. Как ветви у дерева. Я бы с удовольствием забрала к себе домой и Эдвина, и девочку.

Я помню, как все мы поглаживали ее живот. — По-моему, это будет Андрина, — говорю я. Александр думает, что будет Рут. Жюли ничего не думает. Папа утверждает, что это Габриель, а тетя Эдель и дядя Фриц ждут Лотту, тетя Сельма считает, что будет Сельма, Осе и Оге говорят, что это Уле-Петер, Арвид думает, что получится Каролине, Торильд — что Сюнневе, Анни уверена, что это чайник. Анни смотрит на живот Жюли, наклоняется к нему, прикладывает ухо: — У тебя там чайник, — говорит она. В другой раз она говорит: — Мяч. — Свечка. — Шарманка. Иногда Анни говорит: — Маленький мальчик. В животе у Жюли маленький мальчик, я буду заботиться о нем и беречь его.

У меня не остается другого выхода. Я выхватываю из-за пояса свой «вессон», хватаю эту кошелку за затылок, прижимая пистолет ей ко лбу. Женщина кричит, очередь у меня за спиной разбегается, где-то вдалеке маячит бледное лицо Жюли. Я покрепче сжимаю шею служащей и шепчу: «Если ты сейчас же не покажешь мне список пассажиров, я тебе башку продырявлю так, что твоему симпатичному коммерсанту, который сейчас в углу от страха трясется, не останется ничего другого, кроме как вылизывать твои мозги, хотя, боюсь, там и вылизывать особо нечего. — Я сильно кусаю ее за ухо, приговаривая: — Ням-ням, коммерсантик». Надо вам сказать, это дало мгновенный результат.

Боюсь, что у нас обоих слишком большие ожидания. Боюсь, ничего из этого не выйдет. Представляю себе эту картину: сидим мы в том же самом кафе, что и почти девять лет назад, и ждём. Ждём, что один из нас что-нибудь скажет, что вино будет таким же вкусным, вечернее слонце - таким же тёплым, а движения рук - такими же спонтанными, как раньше. Я не исключаю, что нам почти удастся убедить себя в этом. Почти, понимаешь? Потому что пусть на какую-нибудь десятую долю секунды, но мы обязательно вспомним о том, что всё это в прошлом. Всё изменилось. Что мы лишь делаем вид. Десятой доли секунды хватит, чтобы увидеть себя со стороны и понять, что наши слова стали пустыми, вино - безвкусным и пресным, солнце - прохладным, а движения рук превратились в слабые рукопожатия, что мы похожи на двух солдат, которые, видя бессмысленность сопротивления, берутся за руки со словами : не пора ли остановить кровопролитие?

многие боятся будничной жизни, боятся скуки, боятся горя, боятся страха, стараются не останавливаться перед раскрытым окном из боязни поддаться желанию выпрыгнуть оттуда. В общем, вот что я пытаюсь вам сказать: не вините друг друга за то, что жизнь не удалась, не давайте волю мыслям о том, что все могло быть иначе, — ты могла быть другой, я — другим. Кто знает, может быть, все действительно могло быть иначе. Не стоит об этом думать. Пусть все будет так, как есть. Пусть так оно и будет. Надо думать о великой маленькой жизни, — говорит Оге, делая глоток воды. — Если вы позволите мне сказать несколько слов о себе, то я объясню, что имею в виду под великой маленькой жизнью. Это шелест листвы за окном спальни, вкус подсоленной трески, вареной картошки и топленого масла, это ежегодные поездки всей семьей в горы на лыжах, вечернее разгадывание шарад у камина, пока сушатся мокрые носки и рейтузы; это теплая тяжесть ребенка, спящего у тебя на руках, это мокрый кожаный мяч, который июньским вечером шлепает по плоской утрамбованной площадке; это Дюк Эллингтон, Бастер Китон, Скотт Фицджеральд…