Цитаты из книги Мы карелы

Как говорится, не оставляй на завтра то,  что можешь  выпить сегодня

Она крестилась, как крестятся русские, но ни одной православной молитвы она не знала, молилась по-карельски. Должен же всевышний и по-карельски понимать.

— Была ли на свете хоть одна армия, которая вела войну и не называла бы себя освободительницей?

По мнению Онтиппы, в старые добрые времена все было по-другому. И солнце летом лучше грело, и морозы зимой были не то что нынче

у молодых деревьев впереди будут свои бури

Она бы с радостью пошла на свадьбу, если бы там все было как положено. Если бы там невесту выкупали, косу бы расплетали, если бы плакали по невесте вопленицы. Разве без всего этого свадьба — свадьба?

Жители двух сел наградили друг друга такими прозвищами, что, прежде чем женщина могла какое-либо из них выговорить, она должна была попросить прощения у господа.

Да, в этой армии были свои и чужие. Это размежевание чувствовалось с самого начала событий, а теперь особенно стало явным. Одних ожидало возвращение домой, на родину, другим предстояло покинуть родные места и бежать на чужбину. Были и другие причины, подогревавшие эту взаимную неприязнь. Финны хотели, чтобы воевали карелы, а сами стремились занять командные посты. Карелы роптали: «Заварили кашу, а нам ее расхлебывать!»

для войны слишком нелепо, для маскарада слишком ужасно...

— Видишь ли, Гриша, — медленно ответил Михаил Петрович, — это пока еще война. Когда она кончится, начнут писать воспоминания о ней. На бумаге будут воевать. Вспоминать о войне куда легче, чем воевать...

Чужая земля как черника, а своя как земляника.

Есть у карел, у жителей лесов, неписаный закон: если кто-то просит перевоза, надо помочь путнику. Правда, в последнее время путники всякие стали появляться — и хорошие были, и плохие, — но если лодку требуют, надо перевезти.

облака тоже могут рассказать многое

темнота тоже двигается, живёт

— Было бы лучше, если бы мы могли жить в мире.

— Во имя этого мы и воюем, — подчеркнул Малм. — Мы освобождаем Карелию для карел.

— Была ли на свете хоть одна армия, которая вела войну и не называла бы себя освободительницей? — ответил Васселей.

— А мой тятька выше твоего, — похвасталась она Пекке.

— А я еще вырасту! — засмеялся Васселей.

— Не вырастешь. Большие не растут. Они только умирают, — сказала девочка.

Казалось, озеро вот-вот разрыдается и лишь с трудом сдерживает слезы. Над ним нависли тяжелые, набрякшие тучи, готовые пролиться дождем. По воде пробегала тревожная рябь: еще немного — и озерная гладь закипит, запенится. Но дождь так и не начинался, и поверхность озера оставалась по-прежнему спокойной. Только медленная зыбь, словно память о прошедших бурях или предвестие новых ненастий, колыхалась, покачивая лодку.

Когда огонь в камельке догорает, залезают все на печку. Угли в камельке долго светятся, и при их медленно затухающем отсвете бабушка рассказывает о том, как Тухкимус совершал путешествия в удивительные страны за тридевять земель, где все было не так, как в Карелии. А в трубе воет метель, таинственным голосом своим вторя бабушке, которая говорит, что мир велик и много в нем странного, но все равно не надо бояться, надо быть смелым и делать людям добро.