Цитаты из книги Книга Джо

— Рас­с­ка­жи про то, что до­ста­вля­ет тебе ра­дость в жиз­ни — про­стую, бес­смы­слен­ную ра­дость, ко­то­рой ты на­сла­жда­ешь­ся и тут же за­бы­ва­ешь об этом. — Я ино­гда за­мо­ра­жи­ваю апель­си­но­вый сок в пла­сти­ко­вом ста­кан­чи­ке, ну, как мо­ро­же­ное, зна­е­те? По­том, ко­гда его со­сешь, то обыч­но вы­са­сы­ва­ешь изо льда весь сок, и в ито­ге оста­ет­ся про­сто без­вкус­ная льдин­ка. Но на дне ста­кан­чи­ка оста­ет­ся са­мая ка­пель­ка сока, и, про­би­ра­ясь че­рез весь этот лед, мож­но ино­гда на­кло­нить ста­кан­чик и глот­нуть чи­сто­го, ле­дя­но­го сока, и это ужас­но слад­ко. — Он сму­щен­но смо­трит на нас. — Зву­чит, на­вер­ное, глу­по, но вы же сами спро­си­ли.

— О чем, в са­мом деле, нам го­во­рить? Ты рас­с­ка­жешь, как жи­вет­ся зна­ме­ни­то­му пи­са­те­лю, а я — ка­ко­во воз­гла­влять ре­дак­цию га­зе­ты в ма­лень­ком го­род­ке, по­вис­нет не­сколь­ко не­лов­ких пауз, не­вы­но­си­мых для нас обо­их, и мы бу­дем пы­тать­ся их чем-то за­пол­нять; в кон­це кон­цов кто-то из нас за­тро­нет про­шлое — ско­рее все­го, это бу­дешь ты, — ты из­ви­нишь­ся за то, что так ужас­но по­вел себя в Нью-Йор­ке, а я ска­жу — да лад­но, за­будь, все в про­шлом, хотя на са­мом деле во­все так не счи­таю, в ито­ге ра­зо­злюсь сама на себя, что в этом не при­зна­лась, и то­гда уж при­зна­юсь и по­том буду пла­кать, и ты по­ду­ма­ешь, что вот, на­ла­дил ис­крен­ние от­но­ше­ния, хотя ни­че­го ты не на­ла­дил, а про­сто до­вел меня до слез. В оче­ред­ной раз. А по­том ты уе­дешь, вер­нешь­ся к сво­ей яр­кой жиз­ни в боль­шом го­ро­де, к сво­им умо­по­мра­чи­тель­но ин­те­рес­ным дру­зьям, а я оста­нусь тут, и все бу­дет по-ста­ро­му, но толь­ко вот с та­ким га­день­ким за­клю­чи­тель­ным ак­кор­дом. По­это­му по­вто­ряю: все это ни к чему.

— По­мнишь ста­рый муль­тик про кой­о­та, ко­то­рый го­нял­ся за птич­кой? Там кой­от не­сет­ся по вер­ши­не хреб­та, до­бе­га­ет до об­ры­ва и еще не­ко­то­рое вре­мя про­дол­жа­ет бе­жать, а по­том вдруг смо­трит вниз и об­на­ру­жи­ва­ет, что бе­жит по воз­ду­ху? — Ну? — Зна­ешь, — го­во­рит он, — мне все­гда было ин­те­рес­но, что было бы, не по­смо­три он вниз. Оста­вал­ся бы воз­дух все та­ким же твер­дым, пока он не до­бе­жит до про­ти­во­по­лож­но­го края? Я ду­маю, оста­вал­ся бы, и еще я ду­маю, что со все­ми нами про­ис­хо­дит то же са­мое. Мы устре­мля­ем­ся впе­ред, че­рез об­рыв, не сво­дя глаз с тех ве­щей, ко­то­рые име­ют зна­че­ние, но по­том не­что — ка­кие-то стра­хи, не­уве­рен­ность в себе — вы­ну­жда­ет нас по­смо­треть вниз. И то­гда мы по­ни­ма­ем, что бе­жим по воз­ду­ху, нас охва­ты­ва­ет па­ни­ка, и мы раз­во­ра­чи­ва­ем­ся и сло­мя го­ло­ву не­сем­ся на­зад. А если бы не смо­тре­ли вниз, то про­сто пе­ре­бе­жа­ли бы на дру­гую сто­ро­ну. Туда, где на­хо­дит­ся то, что име­ет зна­че­ние. ... — Джо, — го­во­рит он, — не за­бы­вай о том, что слу­чи­лось с кой­о­том, по­сле того как он ре­шил не бе­жать над про­па­стью. — А что с ним слу­чи­лось? Уэйн улы­ба­ет­ся кри­во и слег­ка без­ум­но: - На него упал гребаный рояль.

Оста­но­вив ма­ши­ну, я де­лаю глу­бо­кий вдох, ожи­дая, что вид род­но­го дома вы­зо­вет на­плыв ка­ких-то чувств, и не ис­пы­ты­ваю ров­ным сче­том ни­че­го. Не все­гда я был та­ким тол­сто­ко­жим. То ли все дело во вре­ме­ни и рас­сто­я­нии, то ли за эти годы я про­сто по­те­рял спо­соб­ность чув­ство­вать. Пы­та­юсь при­по­мнить, что за по­след­нее вре­мя вы­зва­ло у меня ка­кие-ни­будь силь­ные эмо­ции, но на ум ни­че­го не при­хо­дит. По­во­ра­чи­ваю на­пра­во на Чер­чилл-стрит и на­чи­наю про­ни­кать­ся мыс­лью, что не­за­мет­но для себя са­мо­го я ме­длен­но, но вер­но пре­вра­тил­ся в пол­ней­ше­го коз­ла. Из чего сле­ду­ет ло­ги­че­ский па­ра­докс: тот факт, что я по­до­зре­ваю, что я ко­зел, сам по себе го­во­рит о том, что, на­вер­ное, я все же им не явля­юсь, ведь на­сто­я­щий-то ко­зел не бу­дет счи­тать себя коз­лом. То есть, осо­зна­вая себя коз­лом, я на са­мом деле опро­вер­гаю этот факт, по­лу­ча­ет­ся так. Де­кар­то­ва ак­си­о­ма о коз­лах: ко­зел, счи­та­ю­щий себя коз­лом, уже не ко­зел.

— Не на­зы­вай меня на­чаль­ни­ком. — До­го­во­ри­лись, Ар­тур. — Ми­стер Гоф­ман. — Это как раз был мой тре­тий ва­ри­ант. Отец глу­бо­ко вздох­нул: — Хо­ро­шо, ты при­нят. Сэм­ми от­ве­тил: — Кру­то. — «По­руч­ни смо­три опус­кай. — Сэм­ми уди­ви­тель­но точ­но изо­бра­зил от­цов­ское вор­ча­ние, пока я вел его к прес­су. — Мы не мо­жем до­пу­стить, что­бы из-за от­ре­зан­ной руки про­из­вод­ство сто­я­ло!» Гос­по­ди! Это­го типа не­бось на гор­шок хо­дить под ду­лом пи­сто­ле­та учи­ли! — На­вер­ное, пора ска­зать, что это мой отец, — от­ве­тил я, не зная, оби­жать­ся на него или про­сто ве­се­лить­ся. Он оста­но­вил­ся и не­уве­рен­но по­смо­трел на ме­ня: — Ты ведь шу­тишь? — К со­жа­ле­нию, нет.

Вре­мя во­все не ле­чит, оно про­сто за­ры­ва­ет ка­кие-то вещи в глу­би­не на­ше­го со­зна­ния, и они си­дят там, как в за­са­де, а по­том в са­мый не­ожи­дан­ный мо­мент как на­бро­сят­ся! Так, с го­да­ми Сэм­ми стал не бо­лее чем экс­по­на­том в му­зее моей па­мя­ти, а Уэйн пре­вра­тил­ся в та­ин­ствен­ную мер­ца­ю­щую го­ло­грам­му — она то ис­че­за­ет, то сно­ва всплы­ва­ет пе­ред гла­за­ми. Одна Кар­ли со­хра­ни­лась в моем со­зна­нии как жи­вой че­ло­век, упря­мо со­про­ти­вля­ясь лю­бым по­пыт­кам упря­тать ее за сте­клян­ную ви­три­ну па­мя­ти — мо­жет, от­то­го что я лю­бил ее уже взро­слым, а мо­жет, про­сто по­то­му, что Кар­ли — это Кар­ли, огром­ная сила лич­но­сти ко­то­рой не по­тер­пе­ла бы та­ко­го ума­ле­ния. Так или ина­че, что бы со мной ни про­ис­хо­ди­ло, ка­кие бы чув­ства я ни ис­пы­ты­вал, она все­гда слов­но ма­я­чит где-то на зад­нем пла­не, я все вре­мя огля­ды­ва­юсь на нее. Кар­ли по-преж­не­му со­ста­вля­ет та­кую зна­чи­тель­ную часть моей жиз­ни, боль еще так силь­на, что мне не ве­рит­ся, что мы не об­ща­лись по­чти де­сять лет. Всех ин­те­ре­су­ет, ко­гда мож­но счи­тать лю­бовь на­сто­я­щей — так вот вам от­вет: ко­гда боль не про­хо­дит, ко­гда рана не за­жи­ва­ет и ко­гда уже слиш­ком, слиш­ком позд­но.

Ре­шив раз и на­все­гда по­рвать по­роч­ный круг слу­чай­ных свя­зей, я по­след­ние пол­го­да экс­пе­ри­мен­ти­рую с сек­су­аль­ным воз­дер­жа­ни­ем, и по­сле па­роч­ки фаль­стар­тов у меня, по­хо­же, кое-что на­ча­ло по­лу­чать­ся. Я раз­вил в себе два со­сто­я­ния: острое воз­бу­жде­ние и острую жа­лость к себе. В раз­ные дни я ис­пы­ты­ваю по­пе­ре­мен­но то одно, то дру­гое, но сей­час, ко­гда я лежу один в тем­но­те, по­тря­сен­ный, по­те­рян­ный в пу­стын­ных про­сто­рах моей ги­гант­ской кро­ва­ти (вот уж была опти­ми­стич­ная по­куп­ка), — жа­лость к себе, без со­мне­ния, ли­ди­ру­ет с боль­шим от­ры­вом.

Никогда не прощу себе тех психологических игр, в которые я ее втягивал на протяжении всей ее жизни в Нью-Йорке: бросался ухаживать, как только мне начинало казаться, что она ускользает, а потом, когда опять чувствовал себя уверенно, отматывал назад. Я позволял ее стойкой вере в наши отношения поддерживать меня в те минуты, когда и сам в них не верил, заманивал ее высказанными и невысказанными обещаниями, которых не выполнял. К тому моменту, как я наконец начал понимать, как бессовестно использовал ее, пользоваться было уже нечем.