Цитаты из книги Siia teid jätan

You never know when it will be the last time you'll see your father, or kiss your wife, or play with your litle brother, but there's always a last time. If you could remember every last time, you'd never stop grieving.

When people give directions to any home or business on West Covington, they use our house as a negative landmark; if you see the big white house, then you've gone too far. Which is precisely what I'm thinking as I pull into the driveway.

He is the Paul McCartney of our family: better-looking than the rest of us, always facing a different direction in pictures, and occasionally rumored to be dead.

Зато все мои мечты о том, чтобы переехать куда-то в другое место и начать жизнь заново, придется похоронить, потому что я буду отцом, каким-никаким, уж не знаю, хорошим или плохим, но точно не из тех, кто сваливает на другой конец страны и посылает ребенку конвертики с тремя строчками и десятидолларовой бумажкой внутри.

— Жирная сука! — бормочет Венди. — Ты сказала плохое слово! — обалдев от счастья и ужаса, кричит Райан. — Сука — это тетя-собака, — отвечает Венди уже за порогом кухни.

Я пьян, совершенно потерян и тоже хочу целоваться сейчас с кем-нибудь без далеко идущих последствий, сплетаться солеными, шершавыми после текилы языками, гладить разгоряченное от выпивки тело.

Они вдвоем, на лестнице у свадебного зала, он держит ее на руках, оба смеются - над фотографом, над самими собой, над смешным платьем, дурацким смокингом и над самой затеей: неужели она удалась? Неужели они теперь семья?

В обоих диалогах мы слышим только женские голоса. Как истинные Фоксманы, Пол и Филипп отвечают тихо и односложно. Когда на нас нападают, мы тут же стоически прячемся в раковины. А раковина рассчитана на одного. Джен от этого страшно бесилась. Чем больше она вопила, тем дольше я молчал — иногда часами. Возможно, если бы я тоже вопил в ответ, наша жизнь сложилась бы иначе. Может, ругань — это такая неведомая мне форма супружеской дипломатии.

Каким безмятежным иногда кажется мир.

... перейти от разговора к драке так же непросто, как от флирта к поцелую. Надо совершить эдакий затяжной прыжок, отринуть все запреты, отдаться порыву.

А еще я познакомлюсь там с женщиной, тоже приехавшей издалека, тоже сбежавшей от своего уродского прошлого. Она будет хороша собой и очень ранима, мы отличим друг друга безошибочно и влюбимся самозабвенно, очертя голову — как влюбляются только обездоленные люди.

Если мой Бог — самый сексуально активный американский старикан в атласной малиновой пижаме, я вряд ли назову ту дрянь, которую судьба ушатами низвергает мне на голову, манной небесной.

Он встает и направляется к лестнице. – Ладно, тебе небось спать хочется. – Филипп. – Да? – Возьми штуку. – Шестнадцать тысяч, лежащие в спортивной сумке, отчего то кажутся мне куда большей суммой, чем когда они хранятся в банке. – Спасибо, брат. – Он идет наверх. – Я серьезно. Возьми деньги. Филипп усмехается и поглаживает себя по оттопыренному карману: – Уже. Я знал, что ты не откажешь.

Надо же, в таком возрасте его сердцем еще управляют страсти и властвуют женщины. Ужасно, но… вдохновляет, как ни крути.

Мне тут же становится интересно, есть ли у свах официальные дипломы и лицензии. Если да, то по каким критериям их выдают и почему женщина шестидесяти с гаком лет, надевшая бестящие трико леопардовой окраски и намазавшая губы ярко-розовой помадой, чтобы сходить в воскресенье в полдень на шиву, может всерьез претендовать на роль ценителя и арбитра моих потенциальных невест.

- Он так тебя любил, - говорит мама и берет Сандру за руку, а я недоумеваю, почему я вижу этих людей всего в третий раз в жизни, если папа так любил Сандру.

Тяжелый запах его одеколона витает в гостиной, как недобрая весть. Эпельбаум - точно автобус, который летит, пропуская все остановки. Он старик, и времени на ухаживания и церемонии у него нет. Он то и дело поглаживает мать за локоток, а потом берет ее ладонь обеими руками и начинает щупать и мять.

Эти дамы не сходят с беговых дорожек, имеют личных тренеров, играют в теннис в закрытых клубах, однако их бедра становятся все шире, ноги - все полнее, а грудь обвисает все больше. Некоторых спасает хорошая наследственность, но, увы, ненадолго: все равно они похожи на неумолимо тающие эскимо, которые медленно, но верно стекают с палочки.