Джульетта — больна. Только неясно чем. Ничего, по крайней мере, физического. Кажется, симптомы болезни заключаются только в недовольстве, ненависти, презрении к миру (цивилизации), людям, мужу, мужчинам, ребёнку. Они, особенно ребёнок, вызывают у героини массу противоречивых чувств, которые рассказ объясняет не лучшим образом, так что уразуметь их причины — почти невозможно.
Доктор предлагает Морису — мужу Джульетты — отправить её к солнцу. И вот героиня на корабле отправляется из Америки в Италию и вместе с ребёнком и матерью селится в домике с садом и виноградником, в местности совершенно идиллической, с лимонными рощами, кипарисами, лощинами и «самым синим из морей». Это не говорится прямо, но мне показалось, что вся эта «эллинская роскошь» оплачивается из кармана мужа, ибо Джульетта не была замечена ни в какой конкретной трудовой деятельности, а её матушка, после хамства дочери, отправляется восвояси и более в рассказе не упоминается.
Любопытно, что героиня, говоря о муже, утверждает в самом начале рассказа, будто когда-то «им до боли хотелось разъехаться». Вот уж не заметил. Морис — робкий, стеснительный человек — явно льнёт к своим жене и сыну и никакого желания разрывать отношения не выказывает (более того, в конце рассказа, выкроив время раньше срока, приезжает к «больной» из Америки, выказывает готовность считаться с её настойчивым желанием оставаться в Италии сколько понадобится, находя возможности навещать её и ребёнка). А вот по мнению Джульетты всему виной «железный ритм привычки» и вообще - «силовые заряды обоих — его и ее — враждебны», ну и «расставание слегка взбудоражило ее чувства, но привело лишь к тому, что печаль, гнездившаяся в ее душе, пронзила ее еще глубже». В общем, не женщина — мучение.
В Италии героиня по совету доктора начинает принимать солнечные ванны, обнажаясь где-то на лоне природы. Тут автор, видимо, хотел описать некоторое мистериальное, пантеистическое, «плотское» чудо. Сила солнца, противопоставленная «холодному механизму цивилизации», качественно меняет сперва тело героини, а затем и саму её личность. Но автору не удалось внятно описать это изменение. Общие фразы, будто Джульетта, познав солнце, «была уверена, что и солнце познало её, в космическом, чувственном смысле слова» - не помогают. Всё совершается каким-то таинственным и не совсем понятным образом, но вполне в современном духе: на семь бед один ответ: принятие плоти + «стихии» и выход за пределы социальных норм. Что такое было в книге Генри Миллера о Греции.
Самое замечательное, что это единение с солнцем ещё больше надмевает героиню. Люди начинают казаться ей «могильными червями», мужчины — наполненными каким-то непонятным (мне) страхом, ну и так далее. Она как была зацикленной на себе и своих переживаниях, так и останется. Ребёнка, к слову, она тоже попытается приобщить к «стихиям», вынуждая ходить голым, но успех окажется не совсем полным. Это напоминает мне одну книжку 90-х на тему, близкую к секспросвету, где автор , не щадя моё чувство благопристойности, очень топил за нудизм и всячески выпрыгивал из штанов, стараясь доказать, сколь благотворно для ребёнка наблюдать голых родителей, как счастливы дети нудистов, и как ужасно видеть в этом нечто… не совсем корректное.
А что же Морис? О, бедняга Морис. Щедрый муж, огорчённый тем, что после рождения ребёнка чувства жены изменились на противоположные. Этот доброжелательный робкий персонаж, который никому не сделал зла, не выказал никаких дурных чувств, подвергается тут мягкому бичеванию. На физическом и душевном уровне он показан чужеродным окружающей «эллинской действительности»; старая гречанка жалеет его, мол, добряк, но не мужчина; жена считает, что его мужественность забита цивилизацией, и хотя Морис выказал готовность разделить с ней наготу под солнцем, он всё равно «весь пропитался этим миром с его оковами и ублюдочной приниженностью».
Зато не пропитался ими некий крестьянин. Последние страницы рассказа написаны в духе дешёвых любовных романов. Джульетта, которая до этого презирала мужчин, окончательно лишившись вместе с естественной стыдливостью и страха перед ними, оказывается, буквально ни с того ни с сего воспылала (взаимной) страстью к некоему крестьянину. Причём между ней и крестьянином не было сказано по этому поводу ни одного слова, но оба они чувствовали искру. Так прямо и написано - «вспыхнула искра», «пламя полыхнуло в его глазах, и по её телу пробежало пламя, плавя кости». Ой… Но была у крестьянина жена, ревнивая донельзя, которая инстинктивно все эти пожароопасные вещи прочувствовала, поэтому желанию Джульетты понести от крестьянина ребёнка (это желание тоже не моя выдумка) не суждено было сбыться. Вместо этого она со злостью поняла, что ей придётся понести ребёнка от Мориса (потому что её загорелая грудь под пеньюаром взволновала его) - «такова уж роковая цепь неизбежности».
На этом рассказ кончается. Я понимаю неудовлетворённость м-ра Лоуренса положением дел в мире, но его «спаситель» - некий чувственный пантеизм, противоположный ужасной цивилизации, в известном смысле жалок и нелеп. Если бы я был умён, я бы сейчас парой честертоновских афоризмов доказал это, но увы. Я не могу объяснить это даже себе, но чувствую — эти рецепты счастья инфантильны и далеки от подлинного блага. Инфантильны хотя бы в силу того, что уход на лоно природы, где новые Дафнис и Хлоя могли бы соединяться друг с другом вне упорядочивающих форм, в которые отливаются со временем все проявления человеческой жизни, возможен для единиц только потому, что где-то есть прочный фундамент той самой гадкой цивилизации, где кто-то не греет гениталии под лучами солнца, а выходит в море, продаёт улов на рынок, куда героиня посылает служанку купить провизию для обеда, ну и так далее. Это даже не уровень каких-то духовных прозрений, требующий тонкости, парадоксальности и умения взглянуть на проблему под неожиданным углом, вне привычной оптики и иерархии ценностей — простая житейская логика. И даже этот низовой уровень противостоит эстетической манипуляции м-ра Лоуренса, суть которой я вижу в том, что если мы представим серого скучного торговца Мориса в какой-нибудь серой и скучной нью-йоркской конторе, в однообразной череде дней и забот, то наши чувства неизбежно ужаснутся, а на душе появится неприятный осадок; но когда мы представим себе красивую (это проговаривалось в тексте) женскую плоть на фоне роскошного пейзажа, где всё дышит витальностью, где чувственный порыв заранее оправдан ярлыком естественности, а любые рамки - зло, то всё наше «рептильное» отзовётся на это. Эта картина удовлетворяет наши чувства, наши мгновенные эмоции, удовлетворяет наш затаённый рессентимент — фрустрированность желаниями. И только инстинкт, некое духовное бодрствование чувствует, что здесь есть нечто, не совсем достойное человека, - сродни мечте ребёнка есть, когда вырастет, одни только сладости, потому что глупые взрослые могут только пугать кариесом, призывают к какой-то «технике безопасности» и не дают насладиться жизнью сполна.
8 понравилось