Цитаты из книги Табор

За пределами гнева лежит ярость, безудержное, неуправляемое, сводящее с ума неистовство. А за ним, далеко за границами безумия, находится область холодного и полнейшего безразличия. Когда человек вступает в эту область (что случается с очень немногими), он перестает быть самим собой, он выходит за пределы привычных законов и нормальных чувств, мыслей и эмоций, для него слова «страх», «опасность», «страдание», «усталость» относятся к другому миру и он больше не воспринимает их значения. Это состояние характеризуется необычайной ясностью ума, сверхъестественным ощущением опасности и абсолютным пренебрежением ею. Но прежде всего это состояние характеризуется крайней беспощадностью.

— Наслаждаетесь отдыхом, четвертый? Бьюсь об заклад, вы никогда не думали, получая диплом моряка, что он-то и даст вам возможность продираться сквозь индонезийские джунгли. — Бессознательно он понизил голос до шепота: джунгли и все вокруг них дышало враждебностью. — Ужас какой-то, правда, сэр? — Вэнниер пошевелился, боль в ноющих мышцах вызвала у него стон, но он попытался улыбнуться. — Эти скачущие по деревьям Тарзаны дают совершенно ложное представление о том, как на самом деле ходят по джунглям.

Когда речь заходит о строительстве империи и колониализме, мы становимся лучшими в мире. И худшими в мире конечно. Сингапур — очень подходящее поле деятельности для худших из нас. А наши худшие достойны удивления. Избранные богом и людьми, с двойной миссией в жизни: в наикратчайший срок уничтожить собственную печень и проследить, чтобы те, кто не относится к избранным, постоянно помнили об этом, помнили, что они дети Хама и до конца своих дней должны оставаться лесорубами и водоносами. Конечно, такие люди — добропорядочные христиане, постоянные посетители церкви, если успевают протрезветь к утренней воскресной службе.

О чем беседовали бригадный генерал и мисс Плендерлейт, Николсон не мог даже вообразить, но они постоянно находили темы для разговора. В перерывах между разговорами они просто сидели и смотрели друг другу в глаза, и бригадный генерал все время держал в руках ее тонкую руку. Два-три дня назад Николсону это казалось немного смешным. Он представлял себе, как бригадный генерал, молодой, безупречно одетый, в белом галстуке, во фраке с фалдами и гвоздикой в петлице, с иссиня-черными усами и такой же шапкой волос (сейчас белых как снег), стоит у входа в ожидании красивого лакированного кеба. Теперь Николсон более не видел в этом ничего забавного. Все было очень спокойно и возвышенно. Эти двое ожидали надвигающийся конец без всякой боязни.

- Невероятно. Двери Бенгальского и Сингапурского клубов будут перед ним навечно закрыты. А слово «закрыто» будет написано крупными буквами, — усмехнулся Николсон. — Если о его поведении станет известно в высших военных эшелонах, многих это повергнет в шок, а кое-кто просто помрет. Я имею в виду огромное количество апоплексических ударов во всех лучших барах Востока, причем одеревеневшие руки будут судорожно сжимать последнюю рюмку. Бригадный генерал Фарнхолм берет на себя страшную ответственность.

- Вы на самом деле думаете, что на этом судне кто-то мог остаться после всего им вынесенного? Если бы там кто-то остался, то увидел бы наши прожектора. Почему они не пляшут на верхней палубе, если хоть какая-то палуба там осталась? Почему не машут нам своими рубашками? — с сарказмом проговорил капитан Файндхорн. — Понятия не имею, сэр, хотя мог бы предположить, что раненому солдату показалось бы довольно трудным, даже слишком трудным, слезть с постели и снять рубашку. Не говоря уже о том, чтобы махать ею на верхней палубе.

Передняя мачта отсутствовала — сломана приблизительно в двух метрах от палубы. На месте трубы зияла огромная черная, еще дымящаяся дыра. Мостик стал неузнаваем, превратившись в обломки разбитых кусков металла и тому подобного, и представлял собой сумасшедший сюрреалистический силуэт на фоне сверкающего неба. Кубрик команды в носовой части судна выглядел так, будто его вскрыли гигантским ножом для открывания консервов. В борту зияли дыры, не осталось и следа от якорей, стекол в иллюминаторах или лебедок.

Вилли Лун умер, когда ему исполнилось двадцать четыре года. Он умер в свой двадцать четвертый день рождения, в самый разгар дня, под жестокими лучами тропического солнца, сиявшего над его головой. Белый свет, яркий беспощадный свет солнца будто насмехался над единственной свечкой, все еще горящей на праздничном торте. Желтый огонек вспыхивал и затухал, вспыхивал и затухал с монотонной регулярностью, а корабль покачивался с одного борта на другой. Тень то появлялась в окне крыши радиорубки, то исчезала. Потом опять появлялась, падала на свечу, на праздничный торт и на фотографию Анны Мей — робко улыбавшейся девушки с острова Батавия, испекшей этот торт.