Цитаты из книги Молот ведьм

— Ну пусть вы правы. Вот, я согласна: христианская религия во многом помогла формированию искусства и культуры. И что? Всё течёт, всё меняется; мы можем признать, что религия благотворно повлияла на развитие человечества в какой-то определённый исторический период, но мир изменился. Мы же не ездим на машинах с паровым двигателем только потому, что они сыграли большую роль в зарождении автомобильного транспорта. Исторический процесс непрерывен, каждый его элемент хорош в своё время и на своём месте. Что такого важного для современного человека может дать учение, основанное на сомнительного происхождениях записях полуграмотных ближневосточных рыбаков, крестьян, сборщиков налогов и примкнувшего к ним по случайности образованного римлянина? В чём ценность этого атавизма прошлых веков? — В различении добра и зла, — ответил мужчина. — Вот как? Виктория встала и вышла из-за стола. В лучах прожекторов её костюм и волосы сияли золотом. Мужчина в чёрном пальто шагнул ей навстречу, и теперь они смотрели друг на друга почти в упор, он снизу, она сверху. — Для того, чтобы понять, где добро, а где зло, мне не нужно читать невнятные тексты тысячелетней давности, бормотать слова на мёртвом языке при коптящихся свечах и биться головой об пол, — заявила она. — Например, болезнь. Что это, по-вашему? Добро или зло? — Болезнь может быть и во благо, — ответил мужчина. — Если через неё человек придёт к познанию Бога — это добро. — Вот! — торжествующе произнесла Виктория. — В этом вся суть религиозного понимания бинарных оппозиций. Исходя из этой логики, добром может быть так же нищета, страдания, голод и смерть, так? — Несомненно. Виктория обвела взглядом аудиторию. — Дорогие друзья, я прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным! Раздался лёгкий смех. Ни одна рука не поднялась. — Простите, я не точно выразилась, — Виктория саркастически усмехнулась. — Прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным, чтобы прийти к Богу! Смех усилился. На блестящем черепе мужчины выступил пот.

Возможно, паб не лучшее место для серьёзных раздумий, а виски — не самый надёжный помощник в решении сложных задач. Возможно. Но совершенно точно, что именно паб остаётся оплотом спокойствия и стабильности, когда всё вокруг норовит встать с ног на голову, когда тектонические плиты реальности начинают со скрежетом двигаться, сотрясая окружающий мир и вызывая извержения спящих вулканов — да и просто когда день вдруг становится паршивее, чем обычно, или в желудке покойника обнаруживается две сотни неведомо как попавших туда булавок. Никакому апокалипсису не нарушить здешнего размеренного, медитативного порядка, не возмутить пропитанного алкогольными парами уюта. Несмотря ни на что, полуночные пьяницы чинно соберутся на свою ежевечернюю мессу у алтаря барной стойки перед иконостасом зеркальных полок, откуда в янтарном сиянии взирают на них лики местных святых: Джон Джеймессон, Джек Дэниэл, Джим Бим, Александр Дьюар, Уильям Лоусон... Всё так же будут негромко звучать голоса, словно бубнящие нестройные молитвы, и бармен предложит жаждущим животворящую кровь солода и ячменя, растворенную в кристальной воде далёких родичей Иордана. И если вечного блаженства всё это не сулило, то подарить земное блаженство временного забытья вполне было в состоянии.

Они проехали ещё немного и припарковались рядом с двумя невысокими будками проходной. За железными воротами и оградой виднелось жёлтое старое здание в четыре этажа, с решётками почти на всех окнах. Напротив ворот за небольшим асфальтированным двориком располагался неприветливый вход под треугольным стальным козырьком. — Ты знаешь, что здесь раньше было? — спросила Алина. — Нет, — ответил Чекан. — Наверное, дворец чей-то. Или тюрьма. Алина улыбнулась. — С восемнадцатого века — острог для каторжников. А с середины девятнадцатого — больница для душевнобольных. В то время сюда помещали, в том числе, за оставление детей, проституцию, развратную жизнь, неповиновение родителям и дерзкое обращение с мужем — это для женщин. А для мужчин — за неуплату налогов и упорное пьянство. — На таких основаниях сегодня здесь оказался бы весь город, — прокомментировал Чекан.

...За тонкими стенами старого дома люди в защитных костюмах собирают кровь и мочу, ищут мельчайшие следы происшедшего — археологи новейшей истории, изучающие очередной её эпизод. Один из них выходит наружу, стоит, вдыхая влажный, с холодной испариной воздух, и возвращается в тьму, скрывающую комнату, ставшую камерой пыток. На пологом склоне глубокая борозда, вспаханный след среди влажных листьев и талого снега — здесь волокли труп к месту последней сцены рокового спектакля. В конце борозды сидит, свесив голову, обгоревшее тело женщины, носившей паспорт в весёлой обложке «Блондинка»: оно в чёрных пятнах обугленной кожи, а там, где нет черноты, зияют багровый и жёлтый. Три сыщика ходят по кромке спящего леса, как гончие, которые чувствуют зверя, но не могут взять его след. Рядом с ними на короткой доске надпись «ВЕДЬМА», вбитая в мокрый песок чужой неизвестной рукой, а над ними деревья — высокие, старые, тянутся вверх, как струны, до самого неба. Оно словно призрак нависло над миром, охватив туманным саваном от края до края, и кажется, будто небо смотрит на всё холодным бесстрастным взглядом никогда не мигающих глаз... Алина помотала головой, прогоняя накативший морок. От всего этого веяло какой-то запредельной, стылой жутью, как будто здесь произошло что-то большее, чем просто истязания и убийство; и ей показалось, что все, кто тут есть сейчас, ощущают прикосновение к этой пугающей тайне, но стараются не думать об этом и не подавать вида.

Один из них, пузатый крепыш в туго натянутой на животе полосатой рубашке, проходя мимо, взглянул на Алину и попытался улыбнуться. Расслабленные алкоголем мимические мышцы провалили эту попытку, и смогли только растянуть вкривь и вкось лоснящиеся красные губы. Алина посмотрела ему в глаза. Мужчина отвернулся и поспешно скрылся в сортире. Она внезапно поймала себя на чувстве, что хотела бы, чтобы этот пузатый тип попытался завязать с ней знакомство, и чем навязчивее и бесцеремоннее, тем лучше. Потому что это дало бы ей основания тоже с ним не церемониться. «Вот поэтому у меня и нет личной жизни».

Вдоль длинной барной стойки, блестящей в полумраке полированным деревом и латунными поручнями, на высоких табуретах чинно сидят постоянные гости, почётные члены клуба полуночных пьяниц. Перед каждым стакан с любимым напитком; иногда они перебрасываются репликами друг с другом или вступают в беседу с барменом, но чаще просто сидят и молча пьют, глядя перед собой, как будто ожидая чего-то. Некоторых Алина знает по именам, но большинство просто в лицо. Они её тоже знают, и когда Алина приходит и садится на своё место у правого края стойки, ей кивают, и она кивает в ответ. За те три месяца, что Алина появляется здесь, все уже выучили, что к ней не нужно приставать с разговорами, не говоря уже о том, чтобы просто приставать. У Алины свои привилегии этого сообщества ночных одиночек, и остальные его члены воспринимают её как часть здешнего мира: невысокая молчаливая молодая женщина с золотистыми волосами и строгим лицом, заглядывающая на пару чсов вечерами и скрашивающая пустоту пьяной ночи возможностью строить предположения о загадке её одиночества. Интересно было бы послушать их версии, думает Алина и усмехается. Насколько близко они оказались бы к истине? Хотя, если опустить некоторые обстоятельства её жизни, истина очень проста: ей, как и всем остальным, просто некуда идти и и не хочется возвращаться в то место, которое, за неимением более точного слова, называется домом. И, как и все, она ждёт, только, в отличие от других, знает, чего именно.

— Вам ещё повторить? Бармен Дэн, большой добродушый парень в бейсболке и чёрной футболке с изображением какого-то персонажа комиксов. Дэн — настоящий бармен, и прекрасно чувствует, каким должен быть для каждого гостя за стойкой в любой момент времени: молчаливой тенью или весёлым шутником, другом для разговора по душам или просто собутыльником, рассказчиком или внимательным слушателем. С Алиной он всегда безупречно вежлив, предупредителен и держит почтительную дистанцию, что лишний раз подтверждает: Дэн — настоящий бармен.