Цитаты из книги Цейлон

- Я не собирался и не собираюсь с ним мириться! С историей невозможно поссориться или помириться! Он был падающим, и я его подтолкнул. Он только и делал, что сыпал песок в наш механизм, - вредитель! враг! тля!

• Он твой брат, - спокойно сказал Максим Ильич. - Твоя кровь. Идеи долго не живут, они меняются и умирают, а кровь - она всегда кровь...

Наверное, никогда ещё я не испытывал такого облегчения и такого счастья, как той ночью, когда Минни, мать двоих наших детей, впервые в жизни призналась мне в своих чувствах, ни разу не употребив слово «любовь».

Дед считал мобильные телефоны ненастоящими, а руководителя, который пишет номер своего телефона на визитке, проходимцем: «Настоящий начальник никогда не поднимает трубку сам».

По-гречески «катастрофа» - это переворот, ниспровержение, смерть. Это про меня.

Из волшебного тумана медленно всплывала страна, коротая испокон веку славилась своими нечеловеческими просторами, безжалостными зимами и бездонными болотами, в глубинах которых кости людей и чудовищ превращались в уголь, нефть и алмазы...

- Вдруг задрожал, вдруг побежал - в этом весь Достоевский, да и вся Россия, - сказала как-то Минни. - Воскресение Христа противоречит второму закону термодинамики, но Он вдруг воскрес, и от этого не увернуться, дружок.

Помню, в институте профессор Ташевский, знаменитый в свое время криминалист и настоящий поэт, говорил нам, студентикам, что большинство преступлений совершается правой рукой, но самые омерзительные - левой...

Я где-то читал, что синонимом «анафемы» у богословов было шутливое выражение «предать сатане на исправление». Надеюсь, наш сатана - хороший дрессировщик.

Она же пришла с войны, - сказал мне как-то дед. - Говорят, что на войне главное - остаться человеком. Это не так. На войне главное - остаться, и страшнее этого нет ничего.

Рыбы не поддаются дрессировке, - мрачно сказал я. - Но и мы для нее, наверное, такие же рыбы. Или и вовсе какие-нибудь грибы.

- Теперь я понимаю, - сказала Минни, - как была стерта граница между искусством и искусством жить.

• Кажется, это и называется креативом, - сказал я.
• Ну да, - сказала Минни. - Талант, принесенный в жертву оригинальности.

Бесплатно! Бесплатно только в аду грешников поджаривают!

Дед говорил, что она сбежала не к кому-то, не от меня, а от всего этого, как когда-то русские люди вдруг бросали все и уходили бродяжничать по Руси в поисках правды, мечты, себя, другой жизни и черт знает чего ещё, но легче мне от этого не становилось.

- Мы, учителя, давно все просрали, - сказал директор. - Учили детей, что дважды два четыре, а они нам вон что затеяли... все сейчас говорят, что дважды два - пять. И ещё, наверное, долго будут так говорить, потому что нет ничего слаще, чем пять. Но нам-то все равно приходится твердить, что дважды два - четыре. Мы ж учителя, а не революционеры. Даже если от дома осталось только крыльцо, держись за него - и будет дом...

Да и мечта ли она, эта народная глубина? Вон сколько церквей открыли - и что? Веры прибавилось? Начальство разрешило верить - вот и бросились все в церкви. На самом деле в церквях такая же онтологическая пустота, что и в библиотеках. Народу много, а верующих нет.

И поосторожнее с обобщениями, молодой человек, обобщения - враг науки. Иногда важнее не осудить, а назвать.

Честность - путь наименьшего сопротивления.

Говорите, говорите, говорите - речь избавляет вас от мыслей.

В гигантской толпе, следующей за великими людьми их идеи понимают и разделяют единицы, остальные же - просто остальные, подчиняющиеся не музыке, но звуку. Камертон - не музыкальный инструмент.

Элен, Скорпион, Мисси, их друзья и подруги - они были летними людьми, легкими, отвязными, как стали говорить позднее. Они легко сходились, легко расходились, ни к чему и ни к кому не привязывались, ни о чем всерьез не задумывались, не брали на себя никаких обязательств, ни во что не верили - ни в бога, ни в черта, ни даже в кочергу. Трудно им было среди русских зимних людей...