Цитаты из книги Настя

«Холодный нож вошел в лобок, как в белое масло: дрожь склеившихся волосков, покорность полупрозрачной кожи, невинная улыбка слегка раздвинутых половых губ, исходящих нечастыми каплями.»

Да и люди тоже - не подарок. Трухлявых да гнилых пруд пруди. Иной руку тянет, о чести говорит, святой дружбой клянётся, а руку его сожмёшь - гнилушки сыплятся.

Я зажарил свою дочь, Дмитрий Андреевич, из любви к ней.

- Ариша, ты готовишься? - спросила Румянцева, разглядывая отрезанный Настин палец.

• Надоело ждать, - отодвинула пустую тарелку Арина. - Всех подруг уж зажарили, а я все жду. Таню Бокшееву, Адель Нащекину, теперь вот Настеньку.
• Потерпи, персик мой. И тебя съедим.
• Вы, Арина Дмитревна, будете очень вкусны, уверен! - подмигнул Лев

Мы не каждый день едим своих дочерей, следовательно, нам всем трудно сегодня. Но и радостно. Так что, давайте радоваться!

Русские мужчины летят на философию, как мухи на мед! – произнесла Румянцева.

— Ужасно больно, — гладил ее пунцовую щеку Мамут. — Так больно, что сойдешь с ума, перед тем как умереть.

Новый приступ хохота обвалился на гостей. Хохотали до слез, до колик. Мамут уперся багровым лбом в стол и рычал себе в манишку. Румянцев сполз на пол. Его супруга визжала, сунув в рот кулак. Лев Ильич плакал навзрыд. Батюшка хохотал просто и здорово, как крестьянин. Саблин хрюкал, молотя ногами по полу. Арина мелко хихикала, словно вышивала бисером.

Все засмеялись. — Давайте кофий пить, — вытер полные губы отец.

Вчера вечером приехал Лев Ильич, и после ужина я с ним и с papa сидела в большой беседке. Papa с ним опять спорил про Nietzsche, что надобно преодолеть в своей душе самого себя. Сегодня я должна это сделать. Хотя я и не читала Nietzsche.

В жемчужине плыл отраженный мир: черное небо, черные облака, черное озеро, черные лодки, черный бор, черный можжевельник, черная отмель, черные мостки, черные ракиты, черный холм, черная церковь, черная тропинка, черный луг, черная аллея, черная усадьба, черный мужчина и черная женщина, открывающие черное окно в черной столовой.

— Как интересно! — глотнула шампанского Арина. — А вы оба философы? — Мы оба материалисты духа! — ответил отец Андрей, и мужчины засмеялись.

— Философия жизни есть у каждого человека. Своя, собственная. Даже у идиота есть философия, по которой он живет. — Это что… идиотизм? — осторожно спросила Арина. Саблин и Мамут засмеялись, но отец Андрей перевел серьезный взгляд на Арину. — Да. Идиотизм.

Нет, это бред какой-то, всеобщее помешательство, второе затмение умов!

— Ненависть разрушительна для души, — хрустнул пальцами отец Андрей. — Ненавидящий страдает сильнее ненавидимых. — Как это все глупо… — грустно покачал головой Румянцев. — Зло не глупо. Зло — пошло, — вздохнул Лев Ильич.

- Я тоже против порки, - заговорил отец Андрей. - Розга не воспитывает, а озлобляет.

«Ненависть разрушительна для души, – хрустнул пальцами отец Андрей.