Цитаты из книги A Mercy

Но не было тут чуда никакого. То не от Бога было ниспослано. То была жалость. Человеком оказанная. Так я и осталась на коленях. В пыли, где лежит мое сердце и будет лежать день и ночь, доколе ты не поймешь то, что я знаю и жажду сказать тебе: власть над человеком — тяжесть; добиваться ее — кривда; отдаваться же во власть другому — лукавство.

Уиллард судит по внешности, Скалли же зрит вглубь. Хотя он и любил полюбоваться наготой Лиины, но видел, понимал её чистоту. Заметил, кстати, что в основе её верности – Хозяйке или Флоренс, не важно – нет подчинения, а только самоуважение, нечто вроде твёрдости слова. Честь, может быть.

Мало что злило Джекоба более, чем жестокое обращение с домашними животными. Против чего восстали моряки, неизвестно, но в нем ярость пробудило не только то, что лошади причиняли боль, но более всего ее беспомощность, немая мольба о пощаде, застывшая в глазах.

Не используй он сонмищ порабощенных ангольцев – был бы не просто должником, как сейчас. Куда там! Ел бы из собственной ладошки, а не с серебра и фарфора, и спал бы в Африке под кустом, а не в кровати под балдахином.

Адаму первенство, Еве подчинение, потом — вы что, забыли, что она была первой преступницей?

Неужели баптисты правы? Неужто счастье — прелесть сатанинская, дьяволово мучительство, обман?

Потом Флоренс вздыхает, кладет голову Лине на плечо, и только когда заснет, ее лицо высветляет улыбка. У одной по матери тоска, у другой по материнству — вот два кончика, а веревочка одна и на одно веретено мотана, так что знает Лина: никуда не денешься, если тоска эта в костях у тебя сидит.

У мелко верящего и бог мелок.

Встала на колени. В надежде на чудо. Он сказал: да.
Но не было тут чуда никакого. То не от Бога было ниспослано. То была жалость. Человеком оказанная. Так я и осталась на коленях. В пыли, где лежит мое сердце и будет лежать день и ночь, доколе ты не поймешь то, что я знаю и жажду сказать тебе: власть над человеком — тяжесть; добиваться ее — кривда; отдаваться же во власть другому — лукавство.

Но первым делом нас «обратали» — затащили меня, и Бесс, и еще одну в сушильню. Потом мужчины, которым был приказ сломить нас, извинялись. А надсмотрщик дал каждой по апельсину.

Обиды, надругательства и месть, туда-сюда, туда-сюда, по кругу, много сезонов — вождь наших семей против вождя чужих. Мне кажется, мужчины этим упиваются, готовы надругаться над кем угодно — над скотиной, женщинами, над водой и полем.

Когда-то они считали себя чем-то вроде семьи, потому что сблизились, высекли искру товарищества из нескольких одиночеств. Однако семья, в которую, как все воображали, они сплотились, обернулась обманом. Каждый любил свое, своих страхов бежал и своего добивался, и будущее у каждого было отдельным, да и поди еще пойми каким.

Хочу, чтобы ты ушла.
Дай объяснить.
Нет. Все.
Но почему? Почему?
Потому, что ты раба.
Что?
Ты меня слышала.
Так это Хозяин меня рабой сделал.
Он ни при чем.
Так кто ж тогда?
Ты.
Что ты несешь такое? Я раба, потому что Хозяин купил меня.
Нет. Ты сама рабой сделалась.
Как это?
У тебя пустая голова и разнузданное тело.
Но я люблю тебя.
И в этом ты тоже раба.

Редко, но бывают и такие, кто, как она сама, испытав любовь и взаимность, в отсутствие любимого мужчины превращаются в растерянных детей. Без опоры на плечо мужчины, без поддержки семьи или доброжелателей вдова, например, оказывается практически вне закона. Но не так ли и должно быть? Адаму первенство, Еве подчинение, потом — вы что, забыли, что она была первой преступницей?

Хозяин и Хозяйка полагали, что смогут вести здесь честную жизнь, никому не давая отчета в своих убеждениях, так вот же… Без наследников вся их работа, вся городьба стоит не больше ласточкиного гнезда.

Есть только ты. В тебе всё, ничего вне тебя.