Цитаты из книги The Liar

Если человек не может без подозрений вверить свое имущество честному констеблю, куда же тогда катится мир?

... дядя Дэвид не проявлял особого рвения, выполняя по отношению к Эйдриану свои попечительские обязанности, и теперь тому неприятно было видеть его разгневанным, тяжко дышащим через нос, – так, словно побег крестника был для него личным оскорблением. Эйдриан не думал, что дядя заслужил право так уж сердиться.

Очистите доску, сложите фигуры обратно в коробку, у нас в духовке подходит каплун пожирнее.

Было время, когда сочетание присущих природе и человеку совершенств заставляло его поеживаться от наслаждения. Теперь же той частью Эйдриана, что отвечала за чувства, завладели дела человеческие и долг дружбы, а природа и разного рода абстракции остались ни с чем.

Одно преступление еще не делает человека преступником.

— Они теперь вступают в ряды студентов и в брак одновременно, если вы простите мне этот силлепсис, – как-то сказал он. – Пристойность, порядок и пустоголовость. Ни легкомыслия, ни безответственности. Помните то дурацкое описание Леонарда Баста в «Говардс-Энд»?[75] «Он отказался от красоты животного ради фрака и набора идей». Замените фрак рубашкой в полоску, и получите современного кембриджца.

Я сделал в жизни все, что мог. Ожидать больше нечего. Заняться рекламой? Преподаванием? Попробовать поступить на Би-би-си? Писать пьесы и стать голосом поколения Смирных молодых людей? Заняться журналистикой? Податься в актерскую школу? Попробовать свои силы в промышленности? Единственное оправдание моего существования состоит в том, что я любим. Нравится мне это или нет, я отвечаю за Дженни и хотя бы по этой причине должен вылезать по утрам из постели.

О Картрайт, о пресветлый мой, сойдет ли слава к нам твоя? Духовную утолишь ты жажду, как освященная вода. Врагом и другом став однажды, ты им остался навсегда.

Дюжина лиц торопливо уткнулась в листки с повесткой заседания, две дюжины ягодиц в испуге поджались.

Я педик? – произнес Эйдриан. – Но Оскара Уайльда тоже называли педиком, и Микеланджело называли педиком, и Чайковского… – Так они педиками и были, – сказал Сарджент, еще один староста. – Ну что же, да, это верно, – согласился Эйдриан. – Готов признать, подобному доводу мне противопоставить нечего.

- Том, - произнес он, - ты видишь перед собой растоптанную фиалку, высосанное яйцо, выдавленный тюбик. - Дурака я вижу никчемного.

Что там говорится под конец обо всех англичанах… что они становятся «трусливыми, сентиментальными и в конечном итоге гомосексуальными»? Господи, это же написано пятьдесят лет назад! Неужели оно все еще и остается справедливым – после мировой войны, социальной революции, рок-н-ролла и всего прочего?

– Итак, венгры наняли этого полнотелого тевтона, чтобы тот перехватил «Мендакс» и поубивал всех, кто хотя бы отдаленно с ним связан. Я возвращаюсь к моему исходному вопросу. Зачем? Зачем было убивать Молтаи?

– Ну, сэр, такая у убийц работа. Убивать.

каждый человек на свете живет, опасаясь разоблачения.

- Куда пристроить вино? - спросил Адриан, оглядываясь в поисках свободного места. - Я бы попробовал в горло, милый юноша, - ответил Трефузис, забирая стакан и отхлебывая от него.

- Вы разве не видели, там ясно написано: "По траве не ходить"? - Я не хожу, сэр. Я прыгаю.