
Утраченный миф
С самого начала читателя ждет неприятное открытие: славянская мифология не успела оформиться в строгую систему с развитым пантеоном до принятия христианства в 988 году, а письменности у славян не было. Поэтому на 90% наши знания о ней — это реконструкция, сделанная на основе поздних (XIX–XX вв.) народных верований, обрядов и фольклора, и лишь на 10% — на скудных данных древних летописей. Важность этого обстоятельства для судьбы народных верований заметил еще М.В. Ломоносов, сделавший одну из первых в России попыток описать русскую мифологию как целостную систему: «Мы бы имели много басней как греки, если бы науки в идолопоклонстве у славян были». Сам же миф становится «народной наукой», знанием сугубо практическим: заблудился — леший сбил, потому что вошёл в лес не благословясь; выворачивай одежду наизнанку, в том мире всё наоборот, и дорога найдётся.
Далее нас ждет сокрушительный удар по школьной картинке. Пантеон, выставленный Владимиром на холме в 980 году, за восемь лет до крещения, оказывается не слепком народных верований, а политической конструкцией. Хорс — иранское «сияющее солнце», в древнерусских текстах он «жидовин», а имя его книжники коверкают до Гурка и Гуса; Симаргл, похоже, вообще птица Симург, чей образ служил государственной эмблемой Ирана. Оба — «знак внимания» хорезмским воинам, жившим в Киеве. Велеса, «скотьего бога», которому присягала «Русь вся», летописец в список не включил: его идол стоял не на холме, а внизу, на Подоле. Уверенно говорить об общерусском поклонении можно о троих — Перуне, Велесе, Мокоши. Рядом разоблачена и «кабинетная мифология»: Лада с Лелей, которых Ломоносов сопоставил с Венерой и Купидоном, — припевы песен («ой, дидо-ладо»), а не божества. Даже «основной миф» о громовержце и его противнике — это гипотеза, выросшая из балтийских параллелей.
Кроме того, народ у нас отличался двоеверием: органичным слиянием языческих представлений и христианских догматов в сознании простого человека. Это единая картина мира, где святитель Николай и домовой — существа одного порядка. На Пасху крестьянин шёл в лес с крашеным яйцом христосоваться с лешим и водяным. Перун отдал Илье-пророку колесницу и стрелы, которыми тот выжигает чертей из-под дубов и лошадиных брюх; Велес — святому Власию, «коровьему празднику»; Мокошь — Параскеве Пятнице, которая колет прях веретенами за работу в пятницу и принимает в колодец мотки пряжи. Юрий отмыкает землю ключами, Богородица наследует Матери-Сырой Земле, потому и матерная брань считается её оскорблением. Космогония и вовсе собрана из богомильских апокрифов: Бог и Сатана ныряют за землёй на дно, Сатана прячет горсть за щекой и выплёвывает горы с болотами. Церковный календарь лёг поверх солнцеворотов, и Купала, чьё имя родственно Купидону и слову «кипеть», стал в народном сознании праздником купания.
Но поразительнее другое: о самых живучих обычаях мы знаем от тех, кто их истреблял. Митрополит Серапион в XIII веке негодует: «кто удавленника или утопленника похоронил, выкопайте его! О безумие злое!» Максим Грек в XVI обличает «безумное и богомерзкое заблуждение» — будто стужа на посевы от закопанного утопленника. Нижегородские священники в 1636 году доносят на жён и девиц, которые на Семик несут под берёзы пироги, каши и яичницы, кланяются им и поют «песни сатанинския». Проповедники оказались лучшими этнографами: запрещая, они описали — с приговорками, датами и подробностями, которых больше нигде не найти. Между этими обличениями и записями XIX–XX веков лежат века, о которых сама крестьянская вера не оставила ни строчки. Автор делает сознательное допущение: поздние русские, украинские и белорусские записи описаны как одно целое, общий корень вместо трёх разных культур. Зато ничего не выдумано. Вопрос «во что верили предки» точного ответа так и не получает, и книга становится даже лучше оттого, что не притворяется, будто он есть.

Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым