Отзывы о книге Воскресение
kagury17 мая 2026Решила прочесть этот роман после книги Зорина «Жизнь Льва Толстого. Опыт прочтения».
В самом начале возникает неловкое ощущение, что читаешь чужой дневник. Весь текст – это практически прямая сублимация и самоуничижение. Попытка изжить собственный грех. Возможно оттого так много повторов, многократно проговоренных чувств Нехлюдова, мелких деталей, кроде косящих глаз Катюши. И в целом – подробных описаний внешности.
Если вы не читали, то вкратце сюжет такой:
молодой аристократ Нехлюдов влюбился в горничную своих старых тетушек – Катюшу. Милую славную девушку. В юности – это просто взаимная симпатия, нежные трепетные чувства, но повзрослевший Нехлюдов (заехавший в гости к тетушкам спустя несколько лет) считает нужным повести себя как пристало в его кругу. Он соблазняет девушку, оставляет ей денег и уезжает. Катюша через некоторое время рожает ребенка и уходит от тетушек, за неимением лучшего - в бордель. В следующий раз Нехлюдов встречает ее на суде, где она – обвиняемая, а он – присяжный. Вынесенный приговор явно ошибочный – Катюшу обвиняют в том, чего она не совершала и отправляют на каторгу. Нехлюдов поражен несправедливостью суда и вследствие этого круто меняет свои взгляды и свою жизнь.
С этого момента невозможно отделаться от мысли, что Толстой прочитал про принца Гаутаму и перенёс эту историю на русскую почву. Нехлюдов вдруг обнаруживает, что общество его круга весьма порочно. Куча негатива в сторону чиновников (государства вообще и судебно-исполнительных органов в частности), а также церкви. Чиновники – продажны, аристократы зажрались, православие – отошло от заветов Иисуса Христа. Почему он не замечал этого ранее – непонятно. Если бы им двигала любовь к Катюше – было бы более логично, но нет. Он не любит ее, он приносит ей жертву, и главная цель – искупление его собственного поступка. Эдакая игра на поле Достоевского, вот только куда слабее, прямолинейнее и назойливо морализаторски.
Нехлюдов приходит к выводу, что землю надо отдать крестьянам, суд годится только божий, тюрьмы не исправляют, а калечат, политические заключенные и простые мужики - надежда и цвет нации, и далее по списку. Вообще другой Толстой. Не знала бы, что это его книга, ни за что бы не подумала. В общем, Лев Николаевич смог меня удивить.
Смесь банального сюжета и революционной агитки кажется не слишком привлекательной (такая и есть), а когда автор ударяется в проповедничество – так и вообще туши свет. В итоге первая половина романа еще достаточно хороша, а вот вторая (Толстой писал роман 10 лет, и в конце, вероятно, уже имел иные представления, чем вначале) утомляет своей повторяемостью и монотонностью. Путь на каторгу сложно сделать увлекательным. Но мне показалось, что Толстой не смог придумать сильный финал начатой им истории возрождения Нехлюдова и его отношения с Катюшей, и в каком-то смысле просто слил его, замаскировав неожиданным поворотом в духе открытых концов, излюбленных современной литературой (кстати, как я обнаружила потом, в этом со мной оказался согласен Чехов: «писать, писать, а потом взять и свалить всё на текст из евангелия, — это уж очень по-богословски»). Но возможно, Толстой планировал написать продолжение, но не стал (не успел?).
Что интересного?
Как минимум, те подробности, которые касаются быта и общих настроений, витающих в воздухе в последние годы19 века. Есть в конце книги момент (который заканчивается неожиданным финтом - об этом позже), когда в Сибири обнаруживается англичанин, изучающий состояние российских тюрем. Вот этот тюремный быт описан подробно и беспощадно. При этом основой акцент сделан на унижении заключенных, и том факте, что чуть ли не большинство из них осуждены напрасно, не соразмерно поступку и вообще – люди хорошие.
Например, молодая жена (16 лет) пыталась отравить мужа (нелюбимого, за которого выдали насильно). Но
«те восемь месяцев, во время которых она, будучи взята на поруки, ожидала суда, она не только помирилась с мужем, но так полюбила его, что суд застал ее живущей с мужем душа в душу. Несмотря на то, что муж и свекор и в особенности полюбившая ее свекровь (они ведь работницы лишаются - прим. мое) старались на суде всеми силами оправдать ее, она была приговорена к ссылке в Сибирь, в каторжные работы».
Или мужиков посадили за толкование Евангелия:
«– Да неужели существуют законы, по которым можно сослать человека за то, что он вместе с другими читает Евангелие?
– Не только сослать в места не столь отдаленные, но в каторгу, если только будет доказано, что, читая Евангелие, они позволили себе толковать его другим не так, как велено, и потому осуждали церковное толкование. Хула на православную веру при народе и по статье сто девяносто шестой – ссылка на поселение».
Кстати сказать, сам Толстой в этой книге позволяет себе столь карикатурное описание богослужения, что сразу становится понятно, почему его отлучили от церкви. Более того, подозреваю, что и ныне ему бы приписали «оскорбление чувств верующих». Вот этот фрагмент (длинный, простите):
«Сущность богослужения состояла в том, что предполагалось, что вырезанные священником кусочки и положенные в вино, при известных манипуляциях и молитвах, превращаются в тело и кровь Бога. Манипуляции эти состояли в том, что священник равномерно, несмотря на то, что этому мешал надетый на него парчовый мешок, поднимал обе руки кверху и держал их так, потом опускался на колени и целовал стол и то, что было на нем. Самое же главное действие было то, когда священник, взяв обеими руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей. Предполагалось, что в это самое время из хлеба и вина делается тело и кровь, и потому это место богослужения было обставлено особенной торжественностью.
– «Изрядно о Пресвятей, Пречистой и Преблагословенней Богородице», – громко закричал после этого священник из-за перегородки, и хор торжественно запел, что очень хорошо прославлять родившую Христа без нарушения девства девицу Марию, которая удостоена за это большей чести, чем какие-то херувимы, и большей славы, чем какие-то серафимы. После этого считалось, что превращение совершилось, и священник, сняв салфетку с блюдца, разрезал серединный кусочек начетверо и положил его сначала в вино, а потом в рот. Предполагалось, что он съел кусочек тела Бога и выпил глоток Его крови. После этого священник отдернул занавеску, отворил середние двери и, взяв в руки золоченую чашку, вышел с нею в середние двери и пригласил желающих тоже поесть тела и крови Бога, находившихся в чашке».
"Священник, желая утешить несчастных арестантов, прибавил к обычной службе еще особенную. Особенная эта служба состояла в том, что священник, став перед предполагаемым выкованным золоченым изображением (с черным лицом и черными руками) того самого Бога, которого он ел, освещенным десятком восковых свечей, начал странным и фальшивым голосом не то петь, не то говорить следующие слова:
– «Иисусе Сладчайший, апостолов славо, Иисусе мой, похвала мучеников, Владыко всесильне, Иисусе, спаси мя, Иисусе Спасе мой, Иисусе мой Краснейший, к тебе притекающего, Спасе Иисусе, помилуй мя, молитвами рождшия тя, всех, Иисусе, святых Твоих, пророк же всех, Спасе мой Иисусе, и сладости райския сподоби, Иисусе человеколюбче!»
"И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно все то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу.
Никому из присутствующих не приходило в голову того, что все, что совершалось здесь, было величайшим кощунством и насмешкой над тем самым Христом, именем которого все это делалось. Никому в голову не приходило того, что золоченый крест с эмалевыми медальончиками на концах, который вынес священник и давал целовать людям, был не что иное, как изображение той виселицы, на которой был казнен Христос именно за то, что Он запретил то самое, что теперь Его именем совершалось здесь. Никому в голову не приходило, что те священники, которые воображают себе, что в виде хлеба и вина они едят тело и пьют кровь Христа, действительно едят тело и пьют кровь Его, но не в кусочках и в вине, а тем, что не только соблазняют тех «малых сих», с которыми Христос отождествлял себя, но и лишают их величайшего блага и подвергают жесточайшим мучениям, скрывая от людей то возвещение блага, которое Он принес им."
Практически все положительные персонажи - неверующие, а религия – если не опиум для народа, то нечто устаревшее, немодное, уходящее.
Чиновникам тоже досталось. Правда, они у него хоть и продажны, но не столько злы, сколько равнодушны к чужому горю и озабочены только собственным бытом, тем, что в советское время стали называть мещанством.
"И мыслью пробежав по всем тем лицам, на которых проявлялась деятельность учреждений, восстанавливающих справедливость, поддерживающих веру и воспитывающих народ, – от бабы, наказанной за беспатентную торговлю вином, и малого за воровство, и бродягу за бродяжничество, и поджигателя за поджог, и банкира за расхищение, и тут же эту несчастную Лидию за то только, что от нее можно было получить нужные сведения, и сектантов за нарушение православия, и Гуркевича за желание конституции, – Нехлюдову с необыкновенной ясностью пришла мысль о том, что всех этих людей хватали, запирали или ссылали совсем не потому, что эти люди нарушали справедливость или совершали беззакония, а только потому, что они мешали чиновникам и богатым владеть тем богатством, которое они собирали с народа.
Так что не только не соблюдалось правило о прощении десяти виновных для того, чтобы не обвинить невинного, а, напротив, так же, как для того, чтобы вырезать гнилое, приходится захватить свежего, – устранялись посредством наказания десять безопасных для того, чтобы устранить одного истинно опасного.
Такое объяснение всего того, что происходило, казалось Нехлюдову очень просто и ясно, но именно эта простота и ясность и заставляли Нехлюдова колебаться в признании его. Не может же быть, чтобы такое сложное явление имело такое простое и ужасное объяснение, не могло же быть, чтобы все те слова о справедливости, добре, законе, вере, Боге и т. п. были только слова и прикрывали самую грубую корысть и жестокость."
Однако весь этот негатив большей частью демагогия. Суды неправильные, наказания только портят, но вариантов, как сделать лучше не предлагается. В общем, все плохо, но рациональные предложения отсутствуют полностью. Обустраивать Россию Толстой может и хотел бы, но не знает как.
Ну и немного про финал (спойлеры присутствуют).
Практически всю книгу Нехлюдов наблюдает жизнь простого народа и пытается облегчить существование отдельных его представителей. При этом он проникается если не ненавистью, то неприятием к людям своего круга, чем весьма удивляет старых знакомых. Однако к финалу (уже в Сибири) он здорово устает от своих благих дел, и попав в гости к местному генералу вдруг осознает, как приятно говорить с нормальными людьми, есть вкусную еду, слушать хорошую музыку и спать на чистых простынях. Плюс Катюша получает предложение от одного из политических заключенных, и Нехлюдов свободно выдыхает. Ему можно уже не жить с ней (что, как они оба понимают, было бы невыносимо).
И вот тут ему и попадается тот самый англичанин, который интересуется тюрьмами. Они вместе посещают несколько камер, где англосакс раздает Евангелия каторжникам (вот она – манящая десница протестантизма) и читает (в переводе Нехлюдова) краткую проповедь на тему божественной любви. Так вот. Одно из изданий достается в подарок Нехлюдову, от нечего делать он читает его на ночь. И тут на него нисходит озарение. Он вдруг резко забывает все свои пространные размышления противоположного толка и проникается словом божьим, которое единственно истинно в этом мире:
«Так выяснилась ему теперь мысль о том, что единственное и несомненное средство спасения от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только в том, чтобы люди признавали себя всегда виноватыми перед Богом и потому не способными ни наказывать, ни исправлять других людей....
А мы решили, что живем только для своей радости, и ясно, что нам дурно, как будет дурно работнику, не исполняющему воли хозяина. Воля же хозяина выражена в этих заповедях. Только исполняй люди эти заповеди, и на земле установится Царствие Божие, и люди получат наибольшее благо, которое доступно им».
Мне роман скорее не понравился. Прямолинейностью, постоянными повторами, некоторой нудностью повествования. Каким-то схематичным образом главной героини Катюши Масловой (с Дмитрием Нехлюдовым все прекрасно, ну да полагаю, Толстой писал его с себя). И слитые финалы я не люблю. В общем, хоть это и последний роман писателя, но увы, это не тот пик мастерства, что в «Анне Карениной». Однако с историческо-бытовой точки зрения читать было интересно. Жаль, что маловато подробностей именно судебного процесса (а если б со ссылками на статьи тогдашнего уголовного кодекса... книге цены бы не было).
Стоит ли читать? Скорее да, чем нет. Как минимум для понимания настроений в тогдашнем обществе и общей атмосферы конца 19 века.
9 понравилось132
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым