Отзывы о книге Ученик философа
Ladislaus31 августа 2024Зыбучие пески философии
Имея зачатки любопытного психологического романа, о том, как бывший любимый ученик профессора философии, ныне скатившийся до пьяных дебошей пытается понять, действительно ли он хотел утопить свою жену или это ему только показалось, «Ученик философа» очень быстро скатывается в болото философии ради философии.
Тяжеловесные пространные умозаключения, на которые спокойно может уйти страниц десять, обо всём и ни о чём одновременно - это то, чем книга пропитана более чем полностью.
— Хотела бы я знать, женишься ли ты на мне когда-нибудь. — Если я на тебе женюсь, я тебя убью. — Мертвая женщина лучше невенчаной. — Ты жаждешь респектабельности. — Да, да. — Большинство респектабельных людей жаждут от респектабельности избавиться, только не знают как; они не могут выйти, сказал скворец. Вдумайся, как тебе повезло. Тебе удалось выйти. — Ты хочешь сказать, что мне дальше некуда падать. — Поменяй метафору. Ты свободна. — Это метафора? — Почти все, что мы говорим, — метафоры, и потому все на свете несерьезно. — Это ты всегда несерьезен. Должно быть, так ты стараешься не быть ужасным. — Так мне удается не быть ужасным. — А пока я тебя не встретила, я была свободна? — Нет, у тебя были иллюзии. — Да уж, теперь у меня точно никаких иллюзий не осталось. — Ты видишь все в истинном свете. Я освободил твой разум. — Я не свободна. Я рабыня. — Тебе это нравится. Ты целуешь розгу. Верно ведь? — Не надо грубить. Я делаю то, что ты хочешь. — Шлюхи всегда так возвышенно чувствуют. — Пожалуйста, перестань… — Не придирайся к словам. Служить мне — вот истинная свобода.
Женщины вечно пытаются исправлять мужчин, спасают их от самих себя, или помогают им найти самих себя, или еще что-нибудь такое. — Я сказала: коллективную ответственность… — Джорджа нужно лечить электрошоком, удалить ему часть мозга. — Я не представляю, как он живет с самим собой. — Он, должно быть, живет как в аду. — Джордж? В аду? Ничуточки. Он считает, что это мы виноваты. — Ну, мы отчасти виноваты, потому что говорим о нем плохо, мы обратились против него, бросили его. — Я говорю, он винит нас, весь мир, всё, кроме самого себя. У него хронически больное тщеславие, вселенская злоба, зависть космических масштабов. Он всегда вел себя так, словно его злостно обманули, недодали, украли что-то. — Надо полагать, он чувствует себя виноватым. — Это не вина, а стыд — потеря лица. Наверняка он больше переживает из-за того, что у него отобрали права, чем из-за того, что чуть не убил свою жену. Все злое, плохое в себе он немедленно приписывает своим врагам, окружающим. Он уже потерял всякую связь с реальностью. — Он не уверен в себе. — Надо полагать, Гитлер тоже был не уверен в себе!
Бесконечному потоку мыслей Айрис Мёрдокв произведении подчинено всё, от очень условных персонажей, до крайне малого количества событий. Даже основной конфликт в какой-то момент отходит на второй и третий план, уступая место бесконечным самокопаниям главного героя, его семьи, жены, Философа, который вернулся в город, чтобы выдать замуж свою семнадцатилетнюю внучку, к которой тот питает крайне сомнительные чувства, разговоры о религии и чему угодно ещё.
— Скажите, к примеру, спасены ли вы? — Что это значит? — парировал священник. — Ответьте сперва. — Конечно нет! — Когда я был молод, — сказал Джон Роберт, — мне часто задавали этот вопрос, как будто ответ очень прост. Я даже думал, что понимаю его. — Вы думали, что спасены? — Нет, но я думал, что моя мать спасена. Люди представляли себе спасение словно по волшебству, как полную перемену. — В результате вселенского свершения, как объяснял апостол Павел. — Вселенной пришлось бы содрогнуться и сотрястись, чтобы изменить хотя бы одного человека. — Значит, вы думаете, что мы не можем измениться? — Павел был гений: понял, что распятие — это важно, ему хватило храбрости сделать крест популярным! Евангелия так напыщенны, полны самолюбования… — Напыщенны! — «И отошел в Галилею». Нет! Павел — голос мыслящего человека, личность. — Демон, я думаю. — Ему пришлось изобрести Христа, а это требует демонической энергии. Завидую Павлу! Но разве вы не верите в спасение без Бога? Что же вы предлагаете своей пастве? Или вы им лжете? — Действительно, что? — Просветление и все такое? — Когда я об этом думаю, я ощущаю смирение и страх. — Не верю. И что же вы делаете? — Молюсь. — Как вам это удается? — Я тянусь ко Христу. — Ко Христу? Он давно умер. — Мой — нет. Мы знаем Христа лучше, чем кого бы то ни было. Мистическое существо. — Ваше собственное изобретение. — Нет… не изобретение… не как другие изобретения… он каким-то образом присутствует. Это, пожалуй, все объясняет. — Что объясняет? — Наши нынешние проблемы, беды нашего века, наше междуцарствие, двоевластие, время ангелов… — Почему ангелов? — Духов в отсутствие Бога. — Значит, вы ждете нового Откровения? — Нет, просто тяну время. — Пока?.. — Пока религия не превратится во что-то, чему можно верить. — Неужели вы доверяете всем этим историческим драмам? — спросил Джон Роберт, — История лжива. Желать, хотя бы и робко, спасения от истории означает жить ложью. Все пророки — дьяволы, мерзкие торговцы иллюзиями. — Я только надеялся… — Хорошо, раз уж зашла речь — что вы собираетесь сохранить? — О… не знаю… отдельные образы… отдельные обряды… отдельные духовные ситуации… понятие священных таинств… даже отдельные слова. — Но зачем называть это религией? — Ну не моралью же. — Верно. Но этот ваш мистический Христос, вы с ним беседуете, спрашиваете его о чем-нибудь? — Я прихожу к нему. Я живу им и дышу им. — Вы мистик? — Нет, это значило бы приписывать себе несуществующие достоинства. — К черту достоинства, вы мистик? — Я верю в духовный мир, как если бы он был совсем рядом с нашим, как если бы… ну, по крайней мере, я в это верю — что он… этот мир… точно такой же и все же разительно отличается. — Вы его видели? — Не зрением. Скорее ощущал вибрации. — Так это секс? — А что, разве секс не везде? Разве это не образ духа, разве это не сам дух? Разве может дух, наш дух, поскольку никакого Другого не существует, подняться так высоко, чтобы навсегда оставить секс? — Смерть исключает секс. Ее близость убивает желание. Мудрость — это практика умирания.
Конечно, в этом можно найти рациональное зерно. Главная тема, о которой автор настойчиво хочет поговорить с читателем - это кризис отношений, рассыпающийся брак, желание одного из партнёров спасти другого и в этом даже можно за что-то зацепиться. Но учитывая, насколько абсолютно все мысли пространны и размазаны, что в них буквально утопаешь, захлёбываешься, теряешься, вчитываться и удержаться за мысль автора физически тяжело.
«Ученик Философа» оставляет после себя чёткое послевкусие псевдо-интелектуального фастфуда, стены неподъёмного, непереваемого текста, в котором есть идея, но который будто бы изо всех сил хочет казаться умнее, чем он есть. Напоминает скорее упражнение на тему, в которой есть представители гораздо лучше. Для того,чтобы проникнуться, нужно быть столь же одухотворённым, как и сама автор, иначе рекомендовать это крайне специфичное чтиво очень сложно.
5 понравилось38
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым