Любовь опера

ТОНКОСТИ КОНВЕРТАЦИИ НОВОСТЕЙ

Театральная общага стояла среди старых лип Вишневого бульвара. Четыре этажа монументализма, построенного в эпоху Иосифа Виссарионовича, небольшой тенистый двор подле, включавший в себя мусорную контейнерную площадку и парные ворота из труб для хозяек, которые натягивали на штангах веревки и сушили здесь нехитрые вещи детей и другой скарб да постельное белье. Справа располагалась автомобильная парковка, на которой отдыхали от московских пробок иномарки и простые, давно убитые рыдваны.

– Данила, где ребенок?

Юноша, которому едва ли было тридцать, лежал в постели в одних трусах и моргал сонными глазами.

– Ты еще спроси, какой ребенок? – продолжала девушка, стоявшая в дверях.

Это была относительно недавно поженившаяся чета Роговых. Он – ведущий бас оперного театра, она – Оксана – до декрета танцовщица в клубе через дорогу. Красивая, фигуристая, с роскошной светлой косой, обычно очень спокойная девица.

Данила сел в кровати, зевнул, протер глаза ладонями. У него было широкое лицо с узким маленьким носом и почти азиатские глаза карего цвета.

В маленькой комнате пахло человеком, который здесь с друзьями пару часов назад распивал спиртное и дымил почти всем, что могло тлеть.

У Роговых было тесно, потому что досталось им когда-то одно из самых маленьких жилищ на этаже. Двуспальная кровать у правой стены, напротив – вытянутый стол, колыбель под окном. Фрамуги небрежно залиты монтажной пеной, чтобы по комнате не гулял ветер. Еще в этой каморке была шторка на входе, прикрывавшая дверь, и полка – одно-единственное произведение столярного искусства, сотворенное Данилой своими руками. На ней в гордом одиночестве стоял советский утюг с ветхим проводом, частично вывалившимся из оплетки. На полу валялось несколько картонных коробок, установленных друг на друга и рядом друг с другом, служивших семье бедуинским шкафом для одежды.

– Я тебя спрашиваю, где ребенок?

– Сейчас.

Солист встал, с трудом натянул трико с майкой.

– Наизнанку надел. Снимай! Бит будешь.

Рогов стукнул себя кулаком по щеке, чтобы снять примету.

Женщина стащила с супруга футболку и помогла правильно водрузить аксессуар на ведущего гения сцены.

– Так где ребенок? Я третий раз тебя спрашиваю.

– Гуляет ребенок, естественно. Где ж ему еще быть?

– Что ты несешь, Дань? Ему полгода, если ты забыл. Как он может гулять?

– В коляске, – сделал глупое лицо бас. – На балконе.

Оксана опешила, хлопнула себя по подолу и бросилась в коридор.

– «На призыв мой тайный и страстный, О, друг мой прекрасный, Выйди на балкон» (Ж. Бизе, Серенада Смита из оперы "Пертская красавица" – авт.), – пропел ей вслед театральный гений.

Правые торцы каждого из этажей здания заканчивались туалетом, душем, где располагались общие стиральные машины и выходы на небольшие веранды, украшенные массивными вазонами. На балконе третьего этажа стояла коляска с мирно спящим ребенком, который, видимо, несмотря на свой детский возраст, уже начал привыкать к одиночеству. По крайней мере, переносил его без воплей и слез.

Мать выдохнула, радуясь тому, что погода была теплой и не дождливой, а следовательно, ребенок не замерз и не намок. Она аккуратно закатила маленькую колесницу в коридор и направилась в сторону своей комнаты.

Отодвинув штору семейного гнездышка, она сморщила нос и справедливо решила, что ребенку стоит еще погулять на балконе, пока не проветрится помещение. Оставив сынишку у дверей, Оксана подошла к окну и настежь распахнула одну-единственную форточку, не залитую монтажной пеной, затем завязала штору на входе узлом и пошла с коляской прочь.

Данила тем временем уже зондировал почву по соседним комнатам на предмет обнаружения чего-нибудь пенного или прозрачного, но с градусами. Или совершенно любой жидкости, которая бы горела, кроме одеколона. Потому что туалетную воду он уже пробовал. И это золотому басу совершенно не подошло, потому что оно выскакивало назад быстрее, чем наступал какой-либо положительный эффект.

Ноги сами принесли Рогова к жилищу главного администратора театра Володи Бузилова, у которого всегда были залежи. Надо было только суметь найти нужные аргументы, чтобы тот распечатал свой склад.

– Володя, ты дома?

– Даня, ты?

– Мне надо с тобой срочно поговорить.

Бузилов открыл дверь. Это был худой очкарик в шикарном халате, купленном где-то в Европах, с отделанным золотой вышивкой отворотом и манжетами. За его спиной располагалась аккуратная комната с большой кроватью, застеленной шелковым бельем светло-синего цвета с переливами. Тут же стоял дорогой телевизор, музыкальный центр и шкаф с зеркальными дверями до самого потолка, сделанный на заказ специально для этого интерьера, гладильная доска с утюгом на керамической подошве и с функцией пара. На стене висела репродукция картины «Происхождение мира» кисти Курбе.

– Я могу зайти?

– Что-то срочное?

– Очень важная и страшная новость, – перешел на шепот Данил.

– Заходи. Только быстро. Мне уже пора собираться. Человечек очень статусный ждет.

Про встречу – это была, естественно, ложь. Просто Володьке нравилось изображать делового перца и не нравилось спонсировать Рогова литрами и денежными займами.

– Я пил с Акимом часа четыре назад, и он мне по пьяни сказал такое, отчего у тебя подогнутся ноги. Сядь лучше.

– Слушаю, – спокойно ответил Бузилов, оставшись на ногах.

– Цепов подрезал ключи от твоего сейфа, пока тебя не было в кабинете. И сделал дубликат. А оригинал положил на место. Теперь планирует тебя разуть по полной. На те деньги, что ты получил от продажи квартиры.

– Врешь.

– Да провалиться мне на премьере под сцену.

Володя сел на кровать и задумался. Ситуация была нетипичной. Мысли сталкивались в голове, как тучи, вызывая короткие молниевые разряды. «Позвонить директрисе?», «Позвонить худруку?», «А вдруг Рогов врет?», «А как расколоть Акима, чтобы он признался?», «Что вообще делать?».

Цепов батрачил в театре рабочим сцены. Жил здесь же в общаге в комнате на несколько коек. Был всегда молчаливым, даже скрытным. Но Бузилов ранее не больно-то его и рассматривал. Есть и есть. Кому он интересен? Работает, крутит свои шуруповерты по ночам, носит тяжести. И бог с ним. Одно он знал точно, что Рогов и Цепов – земляки. Самарские или новгородские. Точно не помнил. Но это было и неважно.

– Володь, мне бы… – Данил щелкнул себя по шее. – Болею, как черт. Выручишь опять?

– Нет, – отрезал главный администратор, который с самого начала знал, чем закончится разговор.

– Ну, я тебе такую информацию на блюдце доставил, а ты. Да и как без меня разберешься? Я же могу тебе еще в этом деле пригодиться.

Володя задумался, потом встал, открыл шкаф, где располагалась пара плотных полок с красавцами текилами, висками и ромами.

– Мне нужно знать дату. Когда?

– Я постараюсь быть полезным, юшка из носа, – Рогов буквально вытянул шею, чтобы угадать, какого именно жеребца вытащит Бузилов из шкафа.

– Вот тебе флакончик, – барским жестом очкарик протянул подаяние.

– Благодарствую, милейший, дай бог тебе здравия долгие лета!

– Не корчь паяца! Ты же – оперный солист. Не подведи. Дата. Мне нужна дата.

– Якши, князь. Будь воля твоя.

– Ступай, шут гороховый.

Оставшись один, Володя схватил смартфон, чтобы позвонить руководству, но решил, что такие новости лучше сообщать очно.

Весь театр знал, что Бузилов недавно продал квартиру в провинции, где когда-то жила его мать.

УЧАСТЬ ПАПЫ-ША И НОВАЯ ПАНАЛЬДИНА

Весь театр знал, что Бузилов недавно продал квартиру в провинции, где когда-то жила его мать. Она была властной женщиной. Имела одного-единственного сына, которого воспитывала без мужской помощи. Отца Володя никогда не видел. Матушка с грехом пополам выучила Бузилова в школе, перебиваясь займами, отправила в училище на вокальное отделение. В областной город. Денег не хватало. Она работала уборщицей в воинской части. За копейки. Все висело на тонкой нити, подобно той, из которой пауки плетут себе батут на радость мухам.

По окончании училища Володя поступил в столичную академию музыки. Каким-то чудом.

Мальчишка был цепким. Поголодав среди неоновых витрин, шика и блеска первопрестольной, он приспособился бывать в местах, где волонтеры бесплатно кормили бродяг сносной гречкой да перловкой. И поили компотом.

Так продолжалось долго.

Но однажды Бузилов сорвал объявление на столбе, что в оперный театр требуются стюарды. И это стало его персональной лестницей на небо.

Поначалу директором театра был Шаловский – редкостная сволочь, пивший кровь всего, что ходит на ногах. Папа-Ша, как его называли за глаза, Володьку сразу невзлюбил и откровенно задвигал куда-нибудь с глаз долой. Он смеялся над угловатыми манерами Бузилова, называя его Буратинкой. «А чего у тебя башка так мотается, когда ты ходишь?», «Этого черта держите подальше от вип-ложи, чтобы он нам золотого клиента чахоткой не заразил».

Володя терпел.

Но вот ироничная судьба… Как она отбирает себе «везунов» и «баловней»? И почему ее часто тошнит на умниц и гениев, но ей не плевать на посредственных и непробиваемых?

Вова – серый троечник в школе, друживший с прыщавым посмешищем всего городка, шаловливой Полиной, готовой с любым, но доставшейся только ему. Потому что больше никто. Полная, в прыщах, с мужским голосом. Вова цинично бросил ее, когда уезжал учиться.

Не прочитавший ничего за все детство, кроме «Колобка», и с трудом осваивавший материал в академии, стюард дождался новой ступени.

Потому что Папа-Ша попал под трамвай, как Берлиоз, ибо «Аннушка уже разлила масло». А точнее, он угодил под карающую плеть художественного руководителя театра Варгана Моисеевича Куцапля, который на чем-то отловил мутного Шаловского. И в течение нескольких минут гроза всей труппы и других служб Мельпомены – непотопляемый, вечный, могучий, стоял своим мясистым лицом к выходу, ожидая, когда же закончится на улице ливень. Жалкий, пухлый, ничтожный. Но даже этого ему не позволили. Охранник толкнул в спину экс-директора и с ухмылкой закрыл за ним калитку на засов.

Кажется, что ни один театр в мире не умеет прощаться со своими сподвижниками, ставшими не ко двору. Их без почета, как несладкую резинку, выплевывают изо рта и наступают ногой, втаптывая в мостовую.

Вот и Шаловский ушел в небытие. Словно и не было его. А Володя был назначен старшим администратором.

Мать Бузилова незадолго до своей тихой смерти приезжала в Москву. Она со слезами обнимала свое единственное чадо и благодарила бога самой искренней молитвой за то, что ее мальчик так удачно устроился в жизни. Они договорились, что женщина переедет в столицу. Володя, пользуясь новыми полномочиями администратора, приготовил для нее даже комнату в общежитии. Самую теплую и светлую. Благо оттуда как раз съезжал работник театрального бара, которого уволили за тараканов под холодильником в кафе театра.

Бузилов и работу продумал для матери – в театральной кассе. Там тоже была не пыльная возможность. Так все красиво раскладывалось.

Счастливая, женщина отправилась домой, чтобы уволиться с работы и собрать вещи. Дорогой в купе она просветила всех пассажиров, какой у нее золотой вышел сын. Доехала до нужной станции. Спускалась вниз по ступенькам вагона. И (расскажи Господу о своих планах) у нее отказало сердце. Как тряпичная кукла, рухнула на перрон, а правая рука безвольно повисла над шпалами.

Вове сочувствовали все в театре, оформили отпуск, чтобы решить все ритуальные вопросы, выписали лишних денег из каких-то собственных источников. Но этим ничего уже было не исправить.

С тех пор Вовка пил – самозабвенно, горько, с трудом собирая себя в кучу по утрам. Снимая похмелье, он растворял в стакане шипучие таблетки, обливал щеки эксклюзивным «Бентли» и что-то постоянно жевал с ароматами фруктов. Пил в одиночку, провоцируя в себе зависимость, которую очень долго скрывал среди коллег.

Никто в театре не знал, как сложилась судьба Папы-Ша.

Однажды Володя увидел его в супермаркете. Разглядел издалека. Бузилов (а такие вещи голова у него варила отменно) тут же набросал в свою тележку пять бутылок элитного коньяка, головку сыра премиум-класса, конфет ценою месячного заработка какого-нибудь среднего московского бизнесмена. И пошел невзначай в сторону Шаловского.

– Ой, здравствуйте, как я вас давно не видел!

– Володя, ты? Смотрю, похорошел. Нормально дела? Как там в театре?

– Потихоньку. Трудимся.

– А, ну да…

Экс-директор держал в руках дешевый батон и полиэтиленовый пакет кефира. Он косился на тележку стюарда, которого когда-то безуспешно уничтожал. Морда у Папы-Ша с каждой секундой все больше багровела от зависти и стыда. Он зримо искал повод побыстрее попрощаться.

– Володя, я тут спешу очень. Извини. Рад бы был встретиться, но «цигель».

– Конечно-конечно!

– Как-нибудь посидим где-нибудь в ресторанчике, пообщаемся, бог даст. Мяска поклюем с мангала. У меня сейчас стрелка в администрации, надо лететь.

«Стрелка у тебя? – подумал Бузилов. – Ага. В Гольяново или Бирюлево. Ишь, администрацию придумал. Деловой».

Как только Шаловский расплатился мелочью за свой товар и покинул маркет, Володя выждал минут десять, шатаясь по рядам бакалеи. Затем он бросил тележку у хлебных полок и, насвистывая совсем не оперный хит «Я буду вместо нее», вышел из магазина, держа руки в карманах.

После бесславного ухода Папы-Ша из театра на его месте появилась дородная телесно, но не «заплывшая» мозгами Панальдина Бацхер. Это была тертая мегера, прошедшая хорошую школу жизни. Казалось, что она видит каждого человечка насквозь, до самого его коричневого пятнышка на трусах.

Панальдина Сардаховна была выходцем из горных аулов, где веками настаивают лучшие вина и тысячелетиями хранят тайны, по которым живет вся остальная земля. Поработав в департаменте культуры столицы, темпераментная женщина подженилась на совершенно безвольном Бацхере, у которого было много связей среди людей искусства.

Ей ничего не было нужно от своей второй половины, кроме ребенка. А еще он забавно немел и вжимал голову в плечи, когда Панальдина была не в духе.

Она носила массивные очки с большими диоптриями, просторные кофты, которые, по ее мнению, скрывали полноту, и длинные юбки темных тонов.

Володя, естественно, зализав свою челку гелем, надел лучший костюм. И отправился очаровывать нового ключевого представителя театрального аппарата. Через три минуты Панальдина уже в голос смеялась с главным администратором, который показался ей совершенно тупым и безопасным.