© Михаил Шустерман, 2022
© Интернациональный Союз писателей, 2022
* * *
Об авторе
Михаил Семёнович Шустерман, учёный-химик, преподаватель, поэт и переводчик.
Родился в 1947 году в городе Коростень, Украина. Отец, Шустерман Семён Маркович, воевал в партизанском отряде во время Великой Отечественной войны, окончил Ленинградскую высшую школу профдвижения в 1952 году и работал в профсоюзе работников железнодорожного транспорта. Мать, Хайкина Шифра Мееровна, пережившая блокаду Ленинграда, после окончания Ленинградского экономического института работала экономистом в отделении Юго-Западной железной дороги.
Окончил химфак Одесского государственного университета с красным дипломом в 1970 году.
В 1968–1971 году числился соискателем учёной степени кандидата философских наук на кафедре философии Одесского университета, но не завершил работу, будучи призванным в ряды Советской Армии.
Работал учителем, директором школы, лектором, учился в Высшей партийной школе в г. Киеве в 1981–1983 гг.
В 1990 году эмигрировал в Израиль, где после окончания курсов Техниона в г. Хайфа работал учителем в старших классах средней школы «Ронсон».
В 2001–2005 гг. заочно учился в аспирантуре Санкт-Петербургского государственного университета, где в 2005 году защитил кандидатскую диссертацию по компьютерным методам исследования химических процессов. Автор двух научных статей.
Окончил двухгодичные курсы общественных лидеров израильской партии «Авода».
В 1996 году после долгого перерыва написал первый сборник стихов на русском языке, а в 2000-м – на иврите.
В течение последующих лет выпустил ряд поэтических сборников на обоих языках. Автор уникальных переводов на иврит стихов Марины Цветаевой, Анны Ахматовой, Бориса Пастернака, Осипа Мандельштама и Иосифа Бродского.
Член-корреспондент Международной Академии науки и искусства Интернационального Союза писателей.
«А мы живём в Израиле…»А мы живём в Израиле.То свято, то грешно.Кого-то позабавили…Нам и самим смешно.Когда душа еврейскаяТо плачет, то поёт,Приходит вера детскаяВ наш избранный народ.В котором ум возвышенныйИ избавленья ложьЗаписаны, услышаны,Убиты ни за грош.В единобожье – праведник,Скиталец, прокурор…И сам себе он памятник,Отшельник и бретёр.А мы живём в Израиле,Советские жиды.Полжизни там оставили,Но сгинули следы.Не манит жизнь беспечнаяАмерик и Канад.В нас наша вера вечная —И мы не под, а над.Пускай мы в чём-то странные —Иными нам не стать.Но землю, Б-гом данную,Не разрешим отнять.Мы душ убитых воинство,Мы не стена – гора!И здесь мы успокоимся,Когда придёт пора.Спасибо нами встреченнымНебесным королям.За то, что будет вечноюЕврейская земля.
А мы живём в Израиле.То свято, то грешно.Кого-то позабавили…Нам и самим смешно.
Когда душа еврейскаяТо плачет, то поёт,Приходит вера детскаяВ наш избранный народ.
В котором ум возвышенныйИ избавленья ложьЗаписаны, услышаны,Убиты ни за грош.
В единобожье – праведник,Скиталец, прокурор…И сам себе он памятник,Отшельник и бретёр.
А мы живём в Израиле,Советские жиды.Полжизни там оставили,Но сгинули следы.
Не манит жизнь беспечнаяАмерик и Канад.В нас наша вера вечная —И мы не под, а над.
Пускай мы в чём-то странные —Иными нам не стать.Но землю, Б-гом данную,Не разрешим отнять.
Мы душ убитых воинство,Мы не стена – гора!И здесь мы успокоимся,Когда придёт пора.
Спасибо нами встреченнымНебесным королям.За то, что будет вечноюЕврейская земля.
«А мы-то думали, что все солнца погасли…»А мы-то думали, что все солнца погасли…И свод небес лишь дождиком богат.Иисус Навин невинно ходит в ясли,И в молниях вся сила киловаттПогребена под грудою напраслин.Мы в снах холодных подтыкали одеяло,В молитвах пили с мёдом молоко…И грезили о том, чего не стало,Болея то недужно, то легко,Всё ждали каменно-небесного кресала.И вдруг – на свод небес исторгла синь —В весеннем спазме местная природа…Сняла звезда Востока карантинС отчаянно весенней части годаИ утопила в желтизне картин.О мой Израиль! Сладок твой контрастНа фоне мировых оледенений…И верится, что дал нам Б-г и дастСветить солнцами от его благословений,Пока вне вечности день этот не погас.
А мы-то думали, что все солнца погасли…И свод небес лишь дождиком богат.Иисус Навин невинно ходит в ясли,И в молниях вся сила киловаттПогребена под грудою напраслин.
Мы в снах холодных подтыкали одеяло,В молитвах пили с мёдом молоко…И грезили о том, чего не стало,Болея то недужно, то легко,Всё ждали каменно-небесного кресала.
И вдруг – на свод небес исторгла синь —В весеннем спазме местная природа…Сняла звезда Востока карантинС отчаянно весенней части годаИ утопила в желтизне картин.
О мой Израиль! Сладок твой контрастНа фоне мировых оледенений…И верится, что дал нам Б-г и дастСветить солнцами от его благословений,Пока вне вечности день этот не погас.
«В ней нет тепла… И пульс неощутим…»В ней нет тепла… И пульс неощутим…В безжизненной руке былого счастья.И звери слов, грызущие интим,Ощерили разинутые пасти.Любовных игр ленивая рекаБездушно избегает водопада.И тёплый ветер треплет лишь слегкаУвядшие листки былого сада.Чернея, тлеют угли в очаге,Открыта тайна посреди страницы…Стал призрачным задуманный побег,И страшно сузились привычные границы.По телу бывшему, где поселилась боль,Взгляд молодых скользит, как по забору.Любой прогноз, умноженный на ноль,По сути, только повод к разговору.Привычной стала монотонность дней,Летящих, как напуганные птицы.В песчаной купели сереет сад камней,В котором невозможно заблудиться.И пониманье хрупкости смешнойСтальных машин, бетона и надежды…Не гонит пот невыносимый зной,И не кусают холода, как прежде.Бесцветна мудрость, как речной песок,И непроизнесёнными словамиПерейден устрашающий порогМеж ними, позабытыми, и нами.Так будь же ты благословен, мой друг,С которым делим кров, постель и мысли,Твоей душе понятен мой испуг,И бодрый тон, и вид порою кислый.Ты рядом. Не хваля и не кляня.Привычная к зависимости нашей.Ты просто научила жить меня,Когда мне больно, суетно и страшно.
В ней нет тепла… И пульс неощутим…В безжизненной руке былого счастья.И звери слов, грызущие интим,Ощерили разинутые пасти.
Любовных игр ленивая рекаБездушно избегает водопада.И тёплый ветер треплет лишь слегкаУвядшие листки былого сада.
Чернея, тлеют угли в очаге,Открыта тайна посреди страницы…Стал призрачным задуманный побег,И страшно сузились привычные границы.
По телу бывшему, где поселилась боль,Взгляд молодых скользит, как по забору.Любой прогноз, умноженный на ноль,По сути, только повод к разговору.
Привычной стала монотонность дней,Летящих, как напуганные птицы.В песчаной купели сереет сад камней,В котором невозможно заблудиться.
И пониманье хрупкости смешнойСтальных машин, бетона и надежды…Не гонит пот невыносимый зной,И не кусают холода, как прежде.
Бесцветна мудрость, как речной песок,И непроизнесёнными словамиПерейден устрашающий порогМеж ними, позабытыми, и нами.
Так будь же ты благословен, мой друг,С которым делим кров, постель и мысли,Твоей душе понятен мой испуг,И бодрый тон, и вид порою кислый.
Ты рядом. Не хваля и не кляня.Привычная к зависимости нашей.Ты просто научила жить меня,Когда мне больно, суетно и страшно.
«В сердцах, хранящих блажь и силу…»В сердцах, хранящих блажь и силу,В телах и в сумраке головВсесильной фараоншей НилаЖивёт и здравствует любовь.Любовь, что трепетна и свята,Великолепна, как пожар.По цвету – звёздно-полосата.Размером – с чёртов земной шар.Дрожат в ней напряженья вольты,От ветра падают стволы…Как у Тристана и Изольды,Как у Меджнуна и Лейлы.В ней, как в разбуженной Вселенной,От света плавится душа.Материальный мир и бренныйЕё рождают и вершат.Любовь, в библейском исполненьи,Где полон счастья каждый стон…Как «Песнь песней», её вторженьеПредсказывает Соломон.Живёт любовью папский нунций,В дацане греется монах…И ею, в вихре революций,Любил Марину Пастернак.Бесчисленны любви модели —Из высших сфер – в убогий хлам.Любви известны параллели,Но чужд любой меридиан.Зачем играть любовь артистуКогда она сама игра.Любовь чиста. В любви нечистойЛюбовь лишается добра.И ни венца в ней, ни наряда.Она – для каждого из нас.Любить умейте тех, кто рядом.Коль те, кто рядом, любят вас.
В сердцах, хранящих блажь и силу,В телах и в сумраке головВсесильной фараоншей НилаЖивёт и здравствует любовь.
Любовь, что трепетна и свята,Великолепна, как пожар.По цвету – звёздно-полосата.Размером – с чёртов земной шар.
Дрожат в ней напряженья вольты,От ветра падают стволы…Как у Тристана и Изольды,Как у Меджнуна и Лейлы.
В ней, как в разбуженной Вселенной,От света плавится душа.Материальный мир и бренныйЕё рождают и вершат.
Любовь, в библейском исполненьи,Где полон счастья каждый стон…Как «Песнь песней», её вторженьеПредсказывает Соломон.
Живёт любовью папский нунций,В дацане греется монах…И ею, в вихре революций,Любил Марину Пастернак.
Бесчисленны любви модели —Из высших сфер – в убогий хлам.Любви известны параллели,Но чужд любой меридиан.
Зачем играть любовь артистуКогда она сама игра.Любовь чиста. В любви нечистойЛюбовь лишается добра.
И ни венца в ней, ни наряда.Она – для каждого из нас.Любить умейте тех, кто рядом.Коль те, кто рядом, любят вас.
О женщинеУшедший муж… Сбежал без разрешенья…Болел… Так ведь держался молодцом!Ходил бочком, с трудом сгибал колени,Стал жарким летом чуточку осенним,Но был прекрасным мужем и отцом.Не возражая, принимал свои лекарства,Стремился никого не огорчать…В семье слыл президентом государства —Увы, в его сердцебиеньи частомНе углядели, как легла печать…Терпел, не жалуясь, себя стыдясь немного,Держался строго, жёстко, по-мужски…Ещё не верил, стоя на пороге,Что выиграл гринкард наверх у Б-гаИ памяти зыбучие пески.Его жена в его уход не верит.Корит себя за слепоту на час.Ещё не зная, что придётся за всех насНевинную вину годами меритьСлезою одиночества из глаз.Жить нужно: ведь она ещё земная,Живым – живое, умершим – покой…Течёт в ней время чёрною рекой,Грехом мужчина кажется другой,И он, вверху, конечно, это знает.Что из того, что миллионы вдов,Какую ни на есть находят пару…Не ставят в доме памятник пожаруИ память заворачивают в таруФальшивых слёз и полустёртых слов…Ушедший муж… Ну не святой же, право!Такой же эгоист, как все они!И осудить ей проще, чем хранить.Вновь отыскать в году такие дни,Что станут красоте её оправой…Быть может, есть ещё в туннеле свет,И ждёт за одиночество награда,Как белые цветы чужого сада…Так почему ж ты говоришь – не надо,Привычно выговаривая: нет!
Ушедший муж… Сбежал без разрешенья…Болел… Так ведь держался молодцом!Ходил бочком, с трудом сгибал колени,Стал жарким летом чуточку осенним,Но был прекрасным мужем и отцом.
Не возражая, принимал свои лекарства,Стремился никого не огорчать…В семье слыл президентом государства —Увы, в его сердцебиеньи частомНе углядели, как легла печать…
Терпел, не жалуясь, себя стыдясь немного,Держался строго, жёстко, по-мужски…Ещё не верил, стоя на пороге,Что выиграл гринкард наверх у Б-гаИ памяти зыбучие пески.
Его жена в его уход не верит.Корит себя за слепоту на час.Ещё не зная, что придётся за всех насНевинную вину годами меритьСлезою одиночества из глаз.
Жить нужно: ведь она ещё земная,Живым – живое, умершим – покой…Течёт в ней время чёрною рекой,Грехом мужчина кажется другой,И он, вверху, конечно, это знает.
Что из того, что миллионы вдов,Какую ни на есть находят пару…Не ставят в доме памятник пожаруИ память заворачивают в таруФальшивых слёз и полустёртых слов…
Ушедший муж… Ну не святой же, право!Такой же эгоист, как все они!И осудить ей проще, чем хранить.Вновь отыскать в году такие дни,Что станут красоте её оправой…
Быть может, есть ещё в туннеле свет,И ждёт за одиночество награда,Как белые цветы чужого сада…Так почему ж ты говоришь – не надо,Привычно выговаривая: нет!
ВерностьУже срываются с дерев не только листья, но и ветки.Сдул ветер времени, смеясь, со статуй простыни…И ночь заполнившие сны не рвут пределов клетки,На нашей жизни зеркалах запотевают дни…Пропали в признаках любви пространственные даты,В романе нашем меж страниц ослабевает страсть,Мы научились прикрывать друг друга, как солдаты,Чтобы в бою за нас с тобой случайно не пропасть…Не вызывают бурных сцен потери и находки —В невинной мудрости своей так повелел Господь…Над бездной времени парят крыла семейной лодки,Которая и есть – «едина плоть».
Уже срываются с дерев не только листья, но и ветки.Сдул ветер времени, смеясь, со статуй простыни…И ночь заполнившие сны не рвут пределов клетки,На нашей жизни зеркалах запотевают дни…
Пропали в признаках любви пространственные даты,В романе нашем меж страниц ослабевает страсть,Мы научились прикрывать друг друга, как солдаты,Чтобы в бою за нас с тобой случайно не пропасть…
Не вызывают бурных сцен потери и находки —В невинной мудрости своей так повелел Господь…Над бездной времени парят крыла семейной лодки,Которая и есть – «едина плоть».
«Есть смысл у полувекового срока…»Есть смысл у полувекового срока.Не просто годы – кровь и плоть любви.Прошла эпоха, и пришла эпоха —Для вас, для государства, для семьи.Уж скоро пятьдесят родному сыну.И дочь красавица, и внуки – мужики…А с вас, как маслом писана картина —И вы прекрасны, дорогие старики.И мудрость глаз, и красота, и верность,И годы, что прожили для других…Пятидесятилетней пробы нежностьИ грустный флёр мечтаний молодыхПусть знаменует злато юбилея,Любовь и верность, и прозренья свет…Желаю крепкой веры, без елея,Желаю вам счастливых, гордых лет.Вновь Ицик хочет к хасене прорваться,И хусн может кале вновь признатьсяВ любви на всех еврейских языках —Их либе дих, ани огев отах.
Есть смысл у полувекового срока.Не просто годы – кровь и плоть любви.Прошла эпоха, и пришла эпоха —Для вас, для государства, для семьи.Уж скоро пятьдесят родному сыну.И дочь красавица, и внуки – мужики…А с вас, как маслом писана картина —И вы прекрасны, дорогие старики.И мудрость глаз, и красота, и верность,И годы, что прожили для других…Пятидесятилетней пробы нежностьИ грустный флёр мечтаний молодыхПусть знаменует злато юбилея,Любовь и верность, и прозренья свет…Желаю крепкой веры, без елея,Желаю вам счастливых, гордых лет.Вновь Ицик хочет к хасене прорваться,И хусн может кале вновь признатьсяВ любви на всех еврейских языках —Их либе дих, ани огев отах.
Возлюбленная моя…В поцелуях её – лишь клубника и мента,Тело – полудня чёрных песков горячей…И девичьего лифчика белая лентаЧужеродна на мраморном этом плече.Её грудь, как мираж, привлекает скитальца,Всем китайским шелкам не дана её гладь…В ней бессилен Майоль, чьи искусные пальцыНе слепили бы ей надключичную падь.И овальный живот, словно зеркало в раме,Чья прозрачность уходит в воронку пупка,Упирается в створки любовного храма,Сверху – чёрным по белому спят облака…Луны двух полушарий, бедро… И колени…Над землёю парят легкокрылья ступней…От любимой моей не останется тени —Ведь она из души не проникнет вовне.Я не дам ей уйти в мир насилья и грусти,Сберегу, чтоб расстаться в последнем «Прости…»Ведь сегодня её даже в мысли не впустятТе, кто пламя любви не умеют блюсти.В нашем самосожженьи всё бледно и грубо,Быстротечно в обыденной серости дел…У искусственных женщин надутые губыСтали символом цен на продажности тел.Может быть, в новой юности тысячелетьяК нам придёт Ренессанс наших мыслей и чувств…Может, снова тогда доведётся мне встретитьПервозданный букет тех божественных уст.
В поцелуях её – лишь клубника и мента,Тело – полудня чёрных песков горячей…И девичьего лифчика белая лентаЧужеродна на мраморном этом плече.
Её грудь, как мираж, привлекает скитальца,Всем китайским шелкам не дана её гладь…В ней бессилен Майоль, чьи искусные пальцыНе слепили бы ей надключичную падь.
И овальный живот, словно зеркало в раме,Чья прозрачность уходит в воронку пупка,Упирается в створки любовного храма,Сверху – чёрным по белому спят облака…
Луны двух полушарий, бедро… И колени…Над землёю парят легкокрылья ступней…От любимой моей не останется тени —Ведь она из души не проникнет вовне.
Я не дам ей уйти в мир насилья и грусти,Сберегу, чтоб расстаться в последнем «Прости…»Ведь сегодня её даже в мысли не впустятТе, кто пламя любви не умеют блюсти.
В нашем самосожженьи всё бледно и грубо,Быстротечно в обыденной серости дел…У искусственных женщин надутые губыСтали символом цен на продажности тел.
Может быть, в новой юности тысячелетьяК нам придёт Ренессанс наших мыслей и чувств…Может, снова тогда доведётся мне встретитьПервозданный букет тех божественных уст.
Вот такое мне приходит в голову сегодня…Я подхожу не к зеркалу – к тебе…И снова вижу молодость свою.Я в твоей жизни замкнут, как в судьбе,Тебя, как воду своей жизни, пью…Уже не разомкнуть наш тесный круг.Не отделить сегодня от вчера…Моя любовь – ты самый верный друг,Моя всегда весенняя пора.Мы так обычны, что не разглядетьПророческую избранность в глазах.Мы так живём, что даже нашу смертьПредставить по отдельности нельзя.
Я подхожу не к зеркалу – к тебе…И снова вижу молодость свою.Я в твоей жизни замкнут, как в судьбе,Тебя, как воду своей жизни, пью…
Уже не разомкнуть наш тесный круг.Не отделить сегодня от вчера…Моя любовь – ты самый верный друг,Моя всегда весенняя пора.
Мы так обычны, что не разглядетьПророческую избранность в глазах.Мы так живём, что даже нашу смертьПредставить по отдельности нельзя.
«Всё крошки, крошки от любви…»Всё крошки, крошки от любви…Где эти скальные массивы?Зигзаг божественных кривых,Неиссякаемые силы?И прободения плевы…Где этот цвет японских слив,В мной так желанном междуножье?Чудесный вкус сосков-олив,И гладкость выточенных ножек,И дрожь после команды: «Пли!»Песок меж пальцами, песок…Глаза, прижмуренные веком,Почти задвинули засовДля жажды пира и успеха,И вечность холодит висок.Давно увяла в лопухахКрапива, жалящая душу.На бывших горами холмахРучей желания иссушен,И ветер разгоняет прах…В ларце тускнеет бриллиант,Сверкавший в центре диадемы…Стал генералом лейтенантИ благозвучные поэмыСменил на низкопробный мат,Натужно уходя от темы.Что по покойной голосить —Оставила, потом забыла…Я, как и ты, учусь любитьНа четверть голоса, вполсилы…И тихо плакать, а не выть…Вулкан уменьшить до свечи,Свет притушить в глазах усталых…Жизнь, умоляю! Не кричи!Дай удовольствоваться малымДо растворения в ночи.
Всё крошки, крошки от любви…Где эти скальные массивы?Зигзаг божественных кривых,Неиссякаемые силы?И прободения плевы…
Где этот цвет японских слив,В мной так желанном междуножье?Чудесный вкус сосков-олив,И гладкость выточенных ножек,И дрожь после команды: «Пли!»
Песок меж пальцами, песок…Глаза, прижмуренные веком,Почти задвинули засовДля жажды пира и успеха,И вечность холодит висок.
Давно увяла в лопухахКрапива, жалящая душу.На бывших горами холмахРучей желания иссушен,И ветер разгоняет прах…
В ларце тускнеет бриллиант,Сверкавший в центре диадемы…Стал генералом лейтенантИ благозвучные поэмыСменил на низкопробный мат,
Натужно уходя от темы.Что по покойной голосить —Оставила, потом забыла…Я, как и ты, учусь любитьНа четверть голоса, вполсилы…
И тихо плакать, а не выть…Вулкан уменьшить до свечи,Свет притушить в глазах усталых…Жизнь, умоляю! Не кричи!Дай удовольствоваться малымДо растворения в ночи.
Страницаиз41
СкороКнижный режим