© В. Емелин, 2022
© ИД «Городец», 2022
© П. Лосев, оформление, 2022
* * *
В тексте сохранены особенности авторской орфографии и пунктуации
Песня ветерана защиты Белого дома 1991 года
З. В. Емелиной
Налейте мне, граждане, рюмку вина,Но только ни слова о бабах,Ведь мне изменила гадюка-жена,Пока я был на баррикадах.
Не пуля спецназа сразила меня,Не палка омоновца сбила,А эта зараза средь белого дняВзяла да и мне изменила.
В то хмурое утро, когда этот сбродНагнал в Москву танков и страху,Я понял, что мой наступает черед,И чистую вынул рубаху.
Я понял, что участь моя решена,Сказал я: «Прощай!» своей Зине.Она же лежала, как лебедь, нежна,На жаркой простершись перине.
А к Белому дому сходился народ.Какие там были ребята!Кто тащит бревно, кто трубу волочет,Оружие пролетарьята.
Баррикады росли, и металл скрежетал,И делали бомбы умельцы.Взобрался на танк и Указ зачиталБорис Николаевич Ельцин.
Мы нашу позицию заняли там,Где надо, согласно приказа,Бесплатно бинты выдавалися намИ старые противогазы.
Мы все, как один, здесь, ребята, умрем,Но так меж собой порешили —Ни шагу назад! За спиной Белый дом —Парламент свободной России.
Мы цепи сомкнули, мы встали в заслон,Мы за руки взяли друг друга.Давай выводи свой кровавый ОМОН,Плешивая гадина Пуго.
В дождливой, тревожной московской ночиКостры до рассвета горели.Здесь были казаки, и были врачи,И многие были евреи.
Но встал над толпой и, взмахнувши рукой,Среди тишины напряженнойНародный герой, авиатор РуцкойСказал сообщенье с балкона.
Сказал, что настал переломный момент,Что нынче живым и здоровымИз Крыма в Москву привезен президент,Подлец же Крючков арестован.
Он здесь замолчал, чтобы дух перевесть,Послышались радости крики.А кончил словами: «Россия, мол, естьИ будет навеки великой!»
Пока я там жизнью своей рисковал,Боролся за правое дело,Супругу мою обнимал-целовалЕе замначальник отдела.
Он долго ее обнимал-целовал,Он мял ее белое платье,А на ухо ей обещанья шептал,Сулил повышенье в зарплате.
Покуда я смерти смотрелся в лицоБесстрашно, как узник у стенки,С таким вот развратником и подлецомЖена задирала коленки.
Я там трое суток стоял, словно лев,Не спал и почти не обедал,Домой проходя мимо здания СЭВ,Я принял стакан за победу.
Победа пришла, вся страна кверху дном,У власти стоят демократы.А мне же достался похмельный синдромДа триста целковых в зарплату.
Баллада о белокурой пряди и автобусном кругеЗа пустынной промзоной,Где лишь пух в тополях,Рос парнишка смышленыйВ белокурых кудрях.Со шпаной на задворкахНе курил он траву,Получал он пятеркиУ себя в ПТУ.Он в компании сквернойГорькой водки не пил.Рядом с девушкой вернойВечера проводил,С той, что под тополямиТак любила ласкать,Забавляясь кудрями,Белокурую прядь.Над автобусным кругомРасцветала весна,На свидание с другомТоропилась она.Ждет в назначенный час он,А кудрей-то и нет.За арийскую расуСтал парнишка скинхед.И, предчувствуя беды,Сердце сжалось в груди —Если парень в скинхедах,Значит, счастья не жди.И последние силыВсе собрав изнутри,Она тихо спросила:«Где же кудри твои?»И ответил ей парень,Пряча горькую грусть:«Да мы тут с пацанамиПоднялися за Русь.Разогнули колена,Мы готовы на смерть.В своем доме нацменовСил нет больше терпеть.Все купили за взятки.Посмотри: у когоВсе ларьки и палатки,АЗС, СТО?Но они пожалеют,Что обидели нас.И запомнят евреи,И узнает Кавказ.Есть и в русском народеКровь, и почва, и честь,Blood and Honour und Boden,И White Power есть».И в глазах у подругиПочернел белый свет.Стиснув тонкие руки,Прошептала в ответ:«Зачем белая силаМне, такой молодой?Не хочу за РоссиюОставаться вдовой.Если я надоела,Так иди умирайЗа арийское дело,За нордический край».И парнишка все понялИ, идя умирать,Протянул ей в ладониБелокурую прядь.А как тверже металлаОн ступил за порог,Вслед она прошептала:«Береги тебя Бог».А сама позабылаСвоего паренька,Вышла за Исмаила,За владельца ларька.Над автобусным кругомВетер плачет по ком?Вся прощалась округаС молодым пареньком.В роковую минутуБог его не сберег.Сталью в сердце проткнутый,На асфальт он полег.В башмаках со шнуровкойВот лежит он в гробу,В кельтских татуировкахИ с молитвой на лбу.А тихонько в сторонке,Словно саван бледна,Пряча слезы, девчонкаС ним прощалась одна.От людей она знала,Что парнишку убил,Размахнувшись кинжалом,Ее муж Исмаил.И глядела в могилу,Дрожь не в силах унять,А в руках теребилаБелокурую прядь.Над автобусным кругомСобрались облака.Добралася подругаДо родного ларька.Голос слышала мужа,Не спросила: «Открой».А приперла снаружиДверь стальною трубой.И минут через десять,Как соломенный стог,Запылал зло и веселоПромтоварный ларек.Заливать было поздно,А рассеялся дым —Исмаил был опознанПо зубам золотым.Ветер тайн не просвищет,След собакам не взять,Но нашли на кострищеБелокурую прядь.Увозили девчонку,Все рыдали ей вслед.На запястьях защелкнутБелой стали браслет.Снятый предохранительДа платочек по лоб.Никогда не увидетьЕй родимых хрущоб…Сколько лет миновало,Парни водят подруг,Как ни в чем не бывало,На автобусный круг.И смеются ребята,Им совсем невдомек,Что стоял здесь когда-тоПромтоварный ларек.
За пустынной промзоной,Где лишь пух в тополях,Рос парнишка смышленыйВ белокурых кудрях.
Со шпаной на задворкахНе курил он траву,Получал он пятеркиУ себя в ПТУ.
Он в компании сквернойГорькой водки не пил.Рядом с девушкой вернойВечера проводил,
С той, что под тополямиТак любила ласкать,Забавляясь кудрями,Белокурую прядь.
Над автобусным кругомРасцветала весна,На свидание с другомТоропилась она.
Ждет в назначенный час он,А кудрей-то и нет.За арийскую расуСтал парнишка скинхед.
И, предчувствуя беды,Сердце сжалось в груди —Если парень в скинхедах,Значит, счастья не жди.
И последние силыВсе собрав изнутри,Она тихо спросила:«Где же кудри твои?»
И ответил ей парень,Пряча горькую грусть:«Да мы тут с пацанамиПоднялися за Русь.
Разогнули колена,Мы готовы на смерть.В своем доме нацменовСил нет больше терпеть.
Все купили за взятки.Посмотри: у когоВсе ларьки и палатки,АЗС, СТО?
Но они пожалеют,Что обидели нас.И запомнят евреи,И узнает Кавказ.
Есть и в русском народеКровь, и почва, и честь,Blood and Honour und Boden,И White Power есть».
И в глазах у подругиПочернел белый свет.Стиснув тонкие руки,Прошептала в ответ:
«Зачем белая силаМне, такой молодой?Не хочу за РоссиюОставаться вдовой.
Если я надоела,Так иди умирайЗа арийское дело,За нордический край».
И парнишка все понялИ, идя умирать,Протянул ей в ладониБелокурую прядь.
А как тверже металлаОн ступил за порог,Вслед она прошептала:«Береги тебя Бог».
А сама позабылаСвоего паренька,Вышла за Исмаила,За владельца ларька.
Над автобусным кругомВетер плачет по ком?Вся прощалась округаС молодым пареньком.
В роковую минутуБог его не сберег.Сталью в сердце проткнутый,На асфальт он полег.
В башмаках со шнуровкойВот лежит он в гробу,В кельтских татуировкахИ с молитвой на лбу.
А тихонько в сторонке,Словно саван бледна,Пряча слезы, девчонкаС ним прощалась одна.
От людей она знала,Что парнишку убил,Размахнувшись кинжалом,Ее муж Исмаил.
И глядела в могилу,Дрожь не в силах унять,А в руках теребилаБелокурую прядь.
Над автобусным кругомСобрались облака.Добралася подругаДо родного ларька.
Голос слышала мужа,Не спросила: «Открой».А приперла снаружиДверь стальною трубой.
И минут через десять,Как соломенный стог,Запылал зло и веселоПромтоварный ларек.
Заливать было поздно,А рассеялся дым —Исмаил был опознанПо зубам золотым.
Ветер тайн не просвищет,След собакам не взять,Но нашли на кострищеБелокурую прядь.
Увозили девчонку,Все рыдали ей вслед.На запястьях защелкнутБелой стали браслет.
Снятый предохранительДа платочек по лоб.Никогда не увидетьЕй родимых хрущоб…
Сколько лет миновало,Парни водят подруг,Как ни в чем не бывало,На автобусный круг.
И смеются ребята,Им совсем невдомек,Что стоял здесь когда-тоПромтоварный ларек.
Городской романсСтоит напротив лестницыКоммерческий ларек.В нем до рассвета светитсяПризывный огонек.Там днем и ночью разныеНапитки продают:Ликеры ананасныеИ шведский «Абсолют».Там виски есть шотландское,Там есть коньяк «Мартель»,«Текила» мексиканская,Израильский «Кармель».Среди заморской сволочиПочти что не видна,Бутылка русской водочкиСтоит в углу одна.Стоит скромна, как сосенка,Средь диких орхидей,И этикетка косенькоПриклеена на ней.Стоит, как в бане девочка,Глазенки опустив,И стоит в общем мелочи,Ивановский разлив.Надежда человечестваСтоит и ждет меня,Сладка, как дым отечества,Крепка, словно броня.Стоит, скрывая силушку,Являя кроткий нрав.Вот так и ты, Россиюшка,Стоишь в пиру держав.Ославлена, ограблена,Оставлена врагу.Душа моя растравлена,Я больше не могу.Пойду я ближе к полночиВ коммерческий ларек,Возьму бутылку водочкиИ сникерса брусок.Я выпью русской водочкиЗа проданную Русь,Занюхаю я корочкойИ горько прослезюсь.Я пью с душевной негоюЗа память тех деньков,Когда в России не былоКоммерческих ларьков.Когда сама историяУспех сулила нам,Когда колбаска стоилаДва двадцать килограмм.Давно бы я повесился,Я сердцем изнемог,Но есть напротив лестницыКоммерческий ларек.
Стоит напротив лестницыКоммерческий ларек.В нем до рассвета светитсяПризывный огонек.
Там днем и ночью разныеНапитки продают:Ликеры ананасныеИ шведский «Абсолют».
Там виски есть шотландское,Там есть коньяк «Мартель»,«Текила» мексиканская,Израильский «Кармель».
Среди заморской сволочиПочти что не видна,Бутылка русской водочкиСтоит в углу одна.
Стоит скромна, как сосенка,Средь диких орхидей,И этикетка косенькоПриклеена на ней.
Стоит, как в бане девочка,Глазенки опустив,И стоит в общем мелочи,Ивановский разлив.
Надежда человечестваСтоит и ждет меня,Сладка, как дым отечества,Крепка, словно броня.
Стоит, скрывая силушку,Являя кроткий нрав.Вот так и ты, Россиюшка,Стоишь в пиру держав.
Ославлена, ограблена,Оставлена врагу.Душа моя растравлена,Я больше не могу.
Пойду я ближе к полночиВ коммерческий ларек,Возьму бутылку водочкиИ сникерса брусок.
Я выпью русской водочкиЗа проданную Русь,Занюхаю я корочкойИ горько прослезюсь.
Я пью с душевной негоюЗа память тех деньков,Когда в России не былоКоммерческих ларьков.
Когда сама историяУспех сулила нам,Когда колбаска стоилаДва двадцать килограмм.
Давно бы я повесился,Я сердцем изнемог,Но есть напротив лестницыКоммерческий ларек.
История с географиейВеликой Родины сыны,Мы путешествовали редко.Я географию страныУчил по винным этикеткам.Лишь край граненого стаканаМоих сухих коснется уст,От Бреста и до МагаданаЯ вспомню Родину на вкус.Пусть никогда я не был там,Где берег Балтики туманен.Зато я рижский пил бальзамИ пил эстонский «Вана Таллинн».В тревожной Западной ДвинеЯ не тонул, держа винтовку,Но так приятно вспомнить мнеПро белорусскую «Зубровку».И так досадно мне, хоть плачь,Что отделилась Украина,А с ней «Горилка», «Спотыкач»И Крыма всяческие вина.Цыгане шумною толпоюВ Молдове не гадали мне.Мне помогали с перепоюПортвейн «Молдавский», «Каберне».И пусть в пустыне ДагестанаЯ не лежал недвижим, ноЯ видел силуэт баранаНа этикетках «Дагвино».Пускай я не был в той стране,Пусть я всю жизнь прожил в России,Не пей, красавица, при мнеТы вина Грузии сухие.Сейчас в газетных номерахЧитаю боевые сводки.А раньше пил я «Карабах»Для лакировки, после водки.Хоть там сейчас царит исламИ чтут Коран благоговейно,Но лично для меня «Агдам»Был и останется портвейном.Да, не бывал я ни хераВ долинах среднеазиатских,Но я попью вина «Сахра»,И век бы там не появляться.Я географию державыУзнал благодаря вину,Но в чем-то были мы не правы,Поскольку пропили страну.Идет война, гремят восстанья,Горят дома, несут гробы.Вокруг меняются названья,Границы, флаги и гербы.Теперь я выпиваю редко,И цены мне не по плечу,Зато по винным этикеткамСейчас историю учу.
Великой Родины сыны,Мы путешествовали редко.Я географию страныУчил по винным этикеткам.
Лишь край граненого стаканаМоих сухих коснется уст,От Бреста и до МагаданаЯ вспомню Родину на вкус.
Пусть никогда я не был там,Где берег Балтики туманен.Зато я рижский пил бальзамИ пил эстонский «Вана Таллинн».
В тревожной Западной ДвинеЯ не тонул, держа винтовку,Но так приятно вспомнить мнеПро белорусскую «Зубровку».
И так досадно мне, хоть плачь,Что отделилась Украина,А с ней «Горилка», «Спотыкач»И Крыма всяческие вина.
Цыгане шумною толпоюВ Молдове не гадали мне.Мне помогали с перепоюПортвейн «Молдавский», «Каберне».
И пусть в пустыне ДагестанаЯ не лежал недвижим, ноЯ видел силуэт баранаНа этикетках «Дагвино».
Пускай я не был в той стране,Пусть я всю жизнь прожил в России,Не пей, красавица, при мнеТы вина Грузии сухие.
Сейчас в газетных номерахЧитаю боевые сводки.А раньше пил я «Карабах»Для лакировки, после водки.
Хоть там сейчас царит исламИ чтут Коран благоговейно,Но лично для меня «Агдам»Был и останется портвейном.
Да, не бывал я ни хераВ долинах среднеазиатских,Но я попью вина «Сахра»,И век бы там не появляться.
Я географию державыУзнал благодаря вину,Но в чем-то были мы не правы,Поскольку пропили страну.
Идет война, гремят восстанья,Горят дома, несут гробы.Вокруг меняются названья,Границы, флаги и гербы.
Теперь я выпиваю редко,И цены мне не по плечу,Зато по винным этикеткамСейчас историю учу.
Последний гудокНе бил барабан перед смутным полком,Когда мы вождя хоронили,И труп с разрывающим душу гудкомМы в тело земли опустили.Серели шинели, краснела звезда,Синели кремлевские ели.Заводы, машины, суда, поездаГудели, гудели, гудели.Молчала толпа, но хрустела едваЗемля, принимавшая тело.Больная с похмелья моя головаГудела, гудела, гудела.Каракуль папах и седин серебро…Оратор сказал, утешая:«Осталось, мол, верное политбюро,Дружина его удалая».Народ перенес эту скорбную весть,Печально и дружно балдея.По слову апостола не было здесьНи эллина, ни иудея.Не знала планета подобной страны,Где надо для жизни так мало,Где все перед выпивкой были равныОт грузчика до адмирала.Вся новая общность – советский народГудел от Москвы до окраин.Гудели евреи, их близок исходДомой, в государство Израиль.Кавказ благодатный, веселая пьянь:Абхазы, армяне, грузины…Гудел не от взрывов ракет «Алазань»Вином Алазанской долины.Еще наплевав на священный Коран,Не зная законов Аллаха,Широко шагающий АзербайджанГудел заодно с Карабахом.Гудела Молдова. Не так уж давноОн правил в ней долгие годы.И здесь скоро кровь, а совсем не виноОкрасит днестровские воды.Но чувствовал каждый, что близок предел,Глотая крепленое зелье.Подбитый КАМАЗ на Саланге гуделИ ветер в афганских ущельях.Ревели турбины на МИГах и ТУ,Свистело холодное пламя.Гудели упершиеся в пустотуПромерзшие рельсы на БАМе.Шипели глушилки, молчали АЭС.Их время приходит взрываться.Гудели ракеты, им скоро под пресс,Защита страны СС-20.Над ним пол-Европы смиренно склонитСоюзников братские флаги,Но скоро другая толпа загудитНа стогнах Берлина и Праги.Свой факел успел передать он другим.Сурово, как два монумента,Отмечены лица клеймом роковым,Стояли Андропов с Черненко.Не зная, что скоро такой же конвойПроводит к могильному входуИх, жертвою павших в борьбе роковой,Любви безответной к народу.Лишь рвалось, металось, кричало: «Беда!»Ослепшее красное знамя,О том, что уходит сейчас навсегда,Не зная, не зная, не зная.Пришла пятилетка больших похорон,Повеяло дымом свободы.И каркала черная стая воронНад площадью полной народа.Все лица сливались, как будто во сне,И только невидимый палецЧертил на кровавой кремлевской стенеСлова Мене, Текел и Фарес.* * *С тех пор беспрерывно я плачу и пьюИ вижу венки и медали.Не Брежнева тело, а юность моюВы мокрой землей закидали.Я вижу огромный разрушенный домИ бюст на забытой могиле.Не бил барабан перед смутным полком,Когда мы вождя хоронили.
Не бил барабан перед смутным полком,Когда мы вождя хоронили,И труп с разрывающим душу гудкомМы в тело земли опустили.
Серели шинели, краснела звезда,Синели кремлевские ели.Заводы, машины, суда, поездаГудели, гудели, гудели.
Молчала толпа, но хрустела едваЗемля, принимавшая тело.Больная с похмелья моя головаГудела, гудела, гудела.
Каракуль папах и седин серебро…Оратор сказал, утешая:«Осталось, мол, верное политбюро,Дружина его удалая».
Народ перенес эту скорбную весть,Печально и дружно балдея.По слову апостола не было здесьНи эллина, ни иудея.
Не знала планета подобной страны,Где надо для жизни так мало,Где все перед выпивкой были равныОт грузчика до адмирала.
Вся новая общность – советский народГудел от Москвы до окраин.Гудели евреи, их близок исходДомой, в государство Израиль.
Кавказ благодатный, веселая пьянь:Абхазы, армяне, грузины…Гудел не от взрывов ракет «Алазань»Вином Алазанской долины.
Еще наплевав на священный Коран,Не зная законов Аллаха,Широко шагающий АзербайджанГудел заодно с Карабахом.
Гудела Молдова. Не так уж давноОн правил в ней долгие годы.И здесь скоро кровь, а совсем не виноОкрасит днестровские воды.
Но чувствовал каждый, что близок предел,Глотая крепленое зелье.Подбитый КАМАЗ на Саланге гуделИ ветер в афганских ущельях.
Ревели турбины на МИГах и ТУ,Свистело холодное пламя.Гудели упершиеся в пустотуПромерзшие рельсы на БАМе.
Шипели глушилки, молчали АЭС.Их время приходит взрываться.Гудели ракеты, им скоро под пресс,Защита страны СС-20.
Над ним пол-Европы смиренно склонитСоюзников братские флаги,Но скоро другая толпа загудитНа стогнах Берлина и Праги.
Свой факел успел передать он другим.Сурово, как два монумента,Отмечены лица клеймом роковым,Стояли Андропов с Черненко.
Не зная, что скоро такой же конвойПроводит к могильному входуИх, жертвою павших в борьбе роковой,Любви безответной к народу.
Лишь рвалось, металось, кричало: «Беда!»Ослепшее красное знамя,О том, что уходит сейчас навсегда,Не зная, не зная, не зная.
Пришла пятилетка больших похорон,Повеяло дымом свободы.И каркала черная стая воронНад площадью полной народа.
Все лица сливались, как будто во сне,И только невидимый палецЧертил на кровавой кремлевской стенеСлова Мене, Текел и Фарес.
* * *
С тех пор беспрерывно я плачу и пьюИ вижу венки и медали.Не Брежнева тело, а юность моюВы мокрой землей закидали.Я вижу огромный разрушенный домИ бюст на забытой могиле.Не бил барабан перед смутным полком,Когда мы вождя хоронили.
Страницаиз15
СкороКнижный режим
