2
Спал я долго, до десяти часов. Я очень устал от того похмельного дня, от дороги и разоспался. События происходили так стремительно, теперь я был трезв, и всё вокруг было новым. Всё было другим. И пахло по-другому. И было так чисто. Я услышал, как кто-то открывает дверь ключом. Вошла горничная, спросила, есть ли кто внутри. Я быстро повернулся на бок и закрыл глаза, сделал вид, что сплю. Она тихо вышла. Завтрак был до девяти часов, и я решил, что точно не буду просыпаться к завтраку весь месяц, поскольку тут были все условия, чтобы не вставать рано. Я спустился в рабочий кабинет, сделал себе кофе и сел за стол. Открыл окно и посмотрел на большое синее озеро, на огромный зеленый парк виллы Сербеллони и на белые вершины сизых гор в густых темных облаках за ним. Очень красочно. Воздух влажен, спокойно и тихо. Я сделал приемник погромче, поймал итальянскую музыкальную станцию и продолжил пить кофе.
Мне вдруг всё вокруг показалось необычным и смешным: я сидел в студии, как называли эту рабочую комнату, на первом этаже итальянской виллы. У меня были компьютер, принтер, маленькая библиотека, в основном с энциклопедиями, хотя были тут и другие книги; у меня были кофемашина, холодильник с соками и минералкой и полная ваза свежих фруктов. Я включил компьютер и стал вспоминать, как управляться с этим устройством. Я научился печатать на клавиатуре несколько лет назад, но продолжал пользоваться печатной машинкой, а чаще всего писал от руки – шариковой или перьевой ручкой. Дело привычки, но и вопрос денег тоже: я никогда не мог заработать писательством ни на компьютер, ни на другие вещи, которые были мне важны в жизни. Всё, что заработал писательством, когда получилась какая-то серьезная сумма, я потратил на два путешествия: один раз по греческим островам и по Афинам и Пирею, а в другой раз мы с моим хорошим другом скитались по Андалусии. Тогда мне это было важнее компьютера. Только воспоминания и остались в результате писательства. Короткие рассказы мне больше нравилось писать перьевой или обычной ручкой либо печатать на машинке – для газетных полос – и так зарабатывать квартплату, а когда после оплаты квартиры что-то оставалось, мог куда-нибудь съездить. Это мне было больше по душе. И сейчас всё вокруг казалось нелепым и немного бессмысленным. Я задолжал квартплату за прошлый месяц – я снимал однушку в Белграде; когда шел дождь, там капало с потолка. Может быть, как раз сейчас в Белграде льет, подумал я, и, может быть, мою квартирку затопило, потому что некому ставить тазы и кастрюли под те места, откуда капает. Хотя по большому счету мне было наплевать. Квартира не моя, и ничего ценного в ней нет. Были у меня еще кое-какие долги, не бог весть какие, но всё равно долги. Думая об этом, в окно виллы я наблюдал, как две вороны летят над парком, над низкими озерными берегами, кипарисами и оливковыми деревьями. А прямо здесь, под моим окном, росло апельсиновое дерево. В зеленой листве виднелись яркие апельсины. Я был так далек от всего.
В тот день я впервые пошел на обед на виллу Сербеллони. Со мной за столом сидели господин Менюдий Винтер, профессор композиции на музыкальном факультете Университета Брендис в Америке, и госпожа Яркин Кирскиллова, профессор литературы в Киргизии и вместе с тем приглашенный профессор в Римском университете, которая, как она мне сама сказала, ныне работала над сравнительным исследованием романа двадцатого века. Я побрился, надел свой единственный пиджак, причесался и сидел теперь за большим круглым столом. Когда я сказал, что я из Сербии, профессор из Киргизии рассказала, что с тех пор, как она приехала в Белладжо, каждое утро ей кажется сказкой и в голову закрадывается робкая мысль: что вообще она здесь делает. Тогда я ей признался, что ко мне сегодня утром закралась та же мысль и наверняка это ощущение будет меня преследовать по утрам весь ближайший месяц. Профессор Менюдий, очевидно разговорчивый человек, сказал, что в любом случае это прекрасное место и для отдыха, и для работы. Мне же идея работать в таком месте казалась совершенно немыслимой. Потом он рассказал несколько шуток, но мне ни одна не показалась смешной, ну или я просто их не понял, потому что говорил он слишком быстро для моего уровня английского. Я выпил бокал белого вина и вышел наружу закурить сигарету. Внутри курить было нельзя. Впрочем, это был хороший повод избежать общения в общей зале, где пили чай и кофе.
Несмотря на то что было влажно и прохладно, я прошелся по округе, по узким дорожкам через рощу поднялся к вершине холма, где была башня, оставшаяся от старой крепости над Белладжо. Конечно, я в какой-то момент потерялся, точнее начал ходить по кругу и два раза вышел на одно и то же место, к фонтану. И поскольку потеря ориентации в пространстве – это признак усталости, я вернулся на виллу, спустился в кабинет-студию, заварил чай и обнаружил на столе газету International Herald Tribune. Мне здесь даже свежую прессу приносили. Французский футбольный клуб «Лион» победил белградскую «Црвену звезду» со счетом 3:2, а в Косово снова погибли мирные люди. Я отложил газету и сел за стол. Читать эти новости не хотелось. И раз так, наверное мне нужно было поработать, но работать в таком месте было невозможно. Я задремал: усталость с дороги никуда не делась. Я слишком долго не был в таком мирном, в таком тихом месте. Проспал я до вечера.
В полвосьмого пошел на ужин. Нужно было прийти в галстуке, так мне сказали. Я извинился, сказал, что не ношу галстук. У меня был с собой только один, желтый с красными точками, очень экстравагантный, его мне подарил приятель по прозвищу Заточка как раз для таких случаев – той ночью, когда меня провожали в дорогу. Я не надел этот галстук: он был слишком броский на мой вкус, но для пущей пристойности я застегнул рубашку на все пуговицы. Я выпил один двойной бурбон до ужина, потом еще один, а когда захотел взять третий, официант забрал у меня стакан и вежливо сказал, что мне уже стоило бы сесть за общий стол в большой обеденной зале, потому что сейчас начнут подавать ужин. Я ему сказал «ладно» на английском, но испугался, что может возникнуть проблема с выпивкой. С этим официантом я познакомился еще в первый вечер, когда только приехал. Он мне рассказал, что у него жена венгерка и что однажды они были в Белграде и им там очень понравилось. Он был обязан быть со мной вежливым. За время ужина я сам несколько раз налил себе вино, а он только доливал – отличное красное вино, тосканское – и посмеивался. Потом я ему объяснил, что хорошее вино – одна из тех многочисленных вещей, которых нет у нас в Белграде, и тем самым дал ему понять, что вино – моя слабость и что ему не надо экономить, когда дело касается меня. Официант только кивнул – понял меня – и улыбнулся. Во время ужина один тип из Ганы – чернокожий, конечно, – рассказал, что изучает малярию, и начал объяснять, почему в некоторых африканских странах не получается бороться с распространением инфекции. Я не всё понял, да и слушал не очень внимательно. Малярия. Здесь я точно бесполезен, подумал я. А еще один мужчина глядел на меня через стол. Смотрел, как я пью вино бокал за бокалом. Это был какой-то старый профессор из Университета Торонто, мы познакомились перед ужином, и я сразу забыл, какая у него фамилия, хотя запомнил, что он проводил какое-то исследование об Испании с шестнадцатого по восемнадцатый век. Так он мне сказал. Хороший человек, может он просто никогда не видел, чтобы кто-то пил за вечер больше одного бокала вина. Когда я доел и допил, мне нужно было выйти покурить. Тут я понял, что из двадцати гостей на вилле я единственный курю. Никогда и нигде я не был так непохож на остальных, а ведь всё, что я делал, мне казалось вполне обычным: курить, пить вино бокал за бокалом, а уж носить пиджак без галстука и вовсе было для меня чем-то абсолютно нормальным. А курю я тут один. Надо же, вот так вот. Незнакомый пожилой господин, проходя мимо по саду, спросил, не холодно ли мне снаружи, и, когда я ему сказал, что я тут только чтобы выкурить сигарету, он громко засмеялся. Поскольку я курил с шестнадцати лет и еще ни разу не пробовал бросить, мне было вообще не смешно. А ему было прямо очень из-за того, что кто-то стоит на холоде из-за сигареты. И это нормально, подумал я. Кто-то в этом не видит смысла, но для меня смысл есть. Много смысла, особенно в таких местах, как этот Рокфеллеров сад. Затем я вернулся в помещение, зашел в салон, где все стояли и чего-то ждали. В уголке я увидел маленький стол на колесиках с бутылками. Я взял бутылку коньяка и налил в стакан. Потом взял и бутылку, и стакан и выпил, пока разглядывал картины, мебель и людей. Даже немного пообщался с некоторыми из них.
А после, уже у себя, я крутил ручки радиоприемника и поймал «Голос Америки» на сербском языке. И услышал, что тираж ежедневной газеты Danas, где я публиковал рассказы и статьи с момента ее основания, напечатанный в Черногории из-за нового, как раз в то время принятого фашистского закона об информации, арестовали на границе с Сербией. Потом пошли помехи, и я не услышал, что еще с ним случилось. Наверное, мне придется искать новую работу, когда я вернусь в Белград. Может статься, работу я мог бы найти и здесь. Я подумал, что мог бы собирать листья в парке, это была бы замечательная работа. Устроиться садовником. Чудесно. Потом я слушал «Радио Монте-Карло», это была лучшая музыка, и так я уснул, снова. Третий раз за такое короткое время. Очень хотелось спать. Меня убаюкивали эта тишина около озера и на вилле Маранезе, это спокойствие и эта внезапная перемена окружения, такая резкая перемена. Я был очарован тем, насколько здесь всё было иначе.
