Глава 5
Евгения
Из‑за дождя традиционный обед на лужайке приходится перенести в дом. Два дня небо хмурилось, чтобы сегодня пролиться на землю ливнем. Гляжу в окно, за которым беснуется непогода, и прикидываю, как бы отреагировали мои родственнички, если бы я, как хочется, выскочила из дома и побежала по лужам прочь.
– Максим, сынок, ты чего не ешь? Утка суховата? – кудахчет моя мать над пасынком.
Макса передёргивает. Судя по помятой роже моего сводного брата, у него жуткий бодун. В свои тридцать четыре он никак не угомонится. Его жизнь – вечный праздник. Девочки, выпивка, клубы и наркота. Вспоминаю, как мне всегда его ставили в пример, и топлю в бокале улыбку.
– Я не голоден.
– Вот как? Тогда, может, десерт? Ольга приготовила тирамису с вишней. Как ты любишь.
– Я ж русским языком сказал, что не хочу есть!
– Он уже позавтракал коньяком, – небрежно замечает отчим, оттирая руки салфеткой. А ведь обычно, сколько я себя помню, всё его пренебрежение доставалось мне. Тут же… даже странно. Неужели до него что‑то начало доходить?
– Ну, и? У меня законный выходной. Я что, не могу выпить? – становится в позу Макс.
– А то ты не бухал среди недели.
– На что это ты намекаешь?
– Так, дорогие мои, прекращайте, – вмешивается в разговор моя мать, но её попытка предотвратить конфликт напрочь игнорируется двумя сцепившимися баранами. Старым и молодым.
– На твои проблемы с алкоголем, конечно же. Вот скажи мне, ты ещё долго будешь меня позорить?
– Па, слушай, кончай. Мы что, собрались, чтобы поругаться? – вмешивается в разговор средний сын Воскресенского. Стасу не привыкать заступаться за старшего брата. Погодки, они с ним с детства не разлей вода. И хотя чисто по‑человечески Стас намного более приятная личность, негативное влияние Макса не могло не наложить на него свой отпечаток. В детстве они изводили меня почти на равных. Словно соревнуясь в том, кто причинит мне больше боли и заставит горше плакать.
Теперь я часто задумываюсь, какой бы стала, если бы не это. Если бы братья не делали мне гадостей, если бы отчим меня по‑настоящему любил… Если бы он не был так холоден и отстранён. Если бы так откровенно и нарочито не предпочитал бы мне своих по крови отпрысков. Если бы моя мать не жертвовала собственной дочерью в попытке доказать, что любит её наравне с пасынками и не больше. Если бы в мою неокрепшую детскую психику не вбили постулат, что я недостаточно хороша. Если бы это знание не проросло во мне больным, абсолютно неправильным ощущением того, что любовь ещё надо заслужить. Может, всё бы у меня сложилось иначе? Как‑то… здоровей?
Может, я была бы не настолько закрытой. Может, больше бы доверяла людям. Может, смогла бы с кем‑нибудь по‑настоящему подружиться, ведь… господи, у меня и друзей‑то толком нет!
– Женька, лучше ты что‑нибудь расскажи.
Пять пар глаз устремляются на меня. Я равнодушно откладываю приборы в сторону.
– Что рассказать?
– Ну, не знаю. Что‑нибудь. Как у тебя дела? Чем занимаешься? – интересуется Стас.
– Слышал, тебя Горозии в секретари сосватали, – подключается к разговору Максим. – Вот это я понимаю – карьера в гору. – Он гаденько ржёт.
– Так что рассказать? Вы, вон, – и бровью не веду, – уже всё знаете. Нинусь, хочешь десерт? Или пойдёшь поиграться с Багирой?
В моем невесёлом детстве есть один огромный плюс: струпья, покрывшие мои душевные раны, – броня, через которую мало кто может пробиться. Братья уж точно не входят в круг людей, кому это ещё по силам. С чего бы мне их разубеждать? Зачем бить себя пяткой в грудь и орать: «посмотрите, чего я добилась!»? Все всё понимают, как говорит один умный человек. И именно от этого понимания Макс бесится. Наверняка трудно смириться с тем, что лузерша‑сестра обскакала тебя на повороте. Впрочем, мне плевать, я карьеру строю не для того, чтобы что‑то им доказать.
– Как всё прошло, кстати? – хмурит брови отчим.
– Нормально. – Я помогаю Нинуське отодвинуть стул. Малышка щебечет:
– Спасибо, бабуля, спасибо дедуля, – и выбегает из столовой. Только её и видели. Кошка Багира – гораздо более интересная компания, чем куча скучных стариков. К тому же ещё и ругающихся.
– Нормально? И всё? Это твоя экспертиза? – недовольно поджимает губы Воскресенский.
– Экспертиза будет, когда мы вольёмся в работу. Сейчас рано о чём‑то судить.
– Он тебя не вспомнил?
Внутренне я напрягаюсь, но мой голос звучит ровно, когда я отвечаю:
– Конечно, нет. В то время, как я на него работала, Горозия сидел так высоко, что до простых смертных ему не было никакого дела. Сомневаюсь, что он вообще меня замечал.
– Тебя довольно сложно забыть, однажды увидев, – сладко улыбаясь, замечает Макс. И, может, ничего такого в его словах нет. Для посторонних. Но я‑то понимаю, что это очередная попытка меня задеть.
«Рыба! Рыба! Гу‑ма‑но‑ид!» – звенят в ушах детские голоса.
Ловлю взгляд Макса над стоящим посреди стола букетом и, не мигая, держу так долго, что в конце концов он тушуется и первым отводит глаза.
Наверное, мои обидчики здорово бы удивились, если бы тогда им кто‑то сказал, что моей внешностью будут восхищаться все визажисты, к которым мне иногда приходится обращаться. Глаза, которые ребятня называла рыбьими, профессионалов своего дела приводят в экстаз. Со мной обожают работать самые топовые стилисты. Между прочим, бесплатно, только чтобы я разрешила пополнить своими фото их и без того впечатляющие портфолио. Впрочем, к их услугам я прибегаю не так уж часто. Я же не модель и не какая‑нибудь актриса. Хотя, если так разобраться, мне годами приходится играть самые разные роли. Я даже не знаю, в какой момент это началось. Наверное, когда я поняла, что интенсивность и изощрённость издевательств, которым меня подвергали братья, напрямую зависят от моей реакции на них. Вот тогда‑то и стал проявляться мой актёрский дар…
– И то так. Но ты держи меня в курсе, если вдруг что, – замечает отчим, проигнорировав Макса напрочь.
– Ладно. Хотя я и не думаю, что с ним могут возникнуть какие‑то проблемы.
– На чем основана такая уверенность?
– Горозия – крутой специалист, который вряд ли захочет вернуться за решетку. У него просто нет иного выхода.
– И то так.
Я возвращаюсь к остывшей утке. Допрос окончен, похоже, и можно хоть немного расслабиться. Что‑то давно меня так не колбасило. Даже учитывая то, что в последние годы я хожу буквально по краю пропасти и уже вроде должна была приобрести иммунитет ко всякого рода волнениям.
Кажется, в последний раз меня так пробирало накануне начала моей стажировки. К тому моменту я уже очень хорошо понимала, что желаемое гораздо легче получить, если всё обставить так, будто это хочется вовсе не мне, а отчиму. Будто это его обдуманное решение, а не блажь, возникшая в моей голове. Поэтому весь последний курс я методично и тонко готовила основу под то, чтобы у отчима и мысли не возникло, что я могу начать свой профессиональный путь где‑то кроме офиса Горозии. Почему для меня это было так важно? Да потому, что увидев его однажды на каком‑то экономическом форуме, прослушав его выступление, впитав бешеную энергию, что от него пёрла, буквально сбивая с ног, я впервые в жизни влюбилась. Так просто… Так сильно. С первого взгляда. Он стал мои наваждением. Слабо представляя, какими должны быть отношения в норме, я тем не менее, отчётливо понимала, что ни черта мне с ним не светит. Мои чувства были чистым мазохизмом. Я упивалась своей больной любовью к нему. Искала встречи. Чтобы урвать хоть что‑то. Взгляд глаз цвета крепкой заварки… Отголоски его глубокого голоса. Едва уловимые нотки парфюма. Если повезёт – смех. Если нет – улыбку, обращённую к какой‑нибудь другой женщине. Сейчас за это не то чтобы стыдно (не думаю, что с имеющимся бэкграундом мой первый опыт мог бы быть каким‑то другим), скорей обидно за девочку, которая с таким отчаянием бросила себя к чужим ногам.
Я так старательно шифровалась, боясь, что Сергей Зурабович узнает о моих чувствах, так старательно отводила глаза, что даже пропустила момент, когда он обратил на меня внимание…
– Евгения, оставь ты эти тарелки! Сейчас всё уберут… – из задумчивости меня выводит голос матери.
– Да мне не трудно.
Мать явно раздражена. Ей не хочется заниматься всем этим бытом. Он её достал ещё тогда, когда она в одиночку обслуживала трёх мужиков и меня. Но делать нечего – она не может сидеть, когда я работаю. Даже интересно, когда мать в последний раз готовила что‑то сама? Или закупалась продуктами. Пытаюсь представить маму с продуктовой тележкой в «Ашане» – и не могу.
– Саша стал совсем невыносим, – зачем‑то мне жалуется на отчима. – Каждый раз закусывается с Максом. Я уж не знаю, что делать!
– Думаю, над этим стоит подумать Максу, а не тебе, мам.
– На что это ты намекаешь?
– Ты знаешь. Ненормально, что он до сих пор сидит у отца на шее.
– Это потому, что ему нигде не дают проявить себя.
Ну да! Известная песня. Склоняюсь над мусорным ведром и счищаю объедки с тарелки в мусор. Экономка на заднем плане с отчаянием наблюдает за моими действиями. Смешно. Как будто она боится, что я её подсижу.
– Может, всё дело в том, что нечему проявляться?
– Ох, Женя! Только ты не начинай. Да, тебе повезло, карьера прёт в гору. Но ты ведь должна понимать, что далеко не всем так везёт.
Конечно же! Как я могла забыть? Ведь всё, чего я достигла, – везение и не больше. Внутри поднимается протест. Который я сглатываю, потому как сейчас для него не время.
– Слушай, Жень, а может ты бы его к себе забрала? Поручила бы какое‑то направление. Чем ты там сейчас занимаешься?
Широко расставляю руки и сжимаю до боли в пальцах столешницу:
– Слиянием банков.
Трёх! Трёх системообразующих банков страны. «Чем я там сейчас занимаюсь»… Да чтоб их всех!
– Ну вот. Поручи ему какой‑то один.
– Вопрос кадров находится вне моей компетенции, – отмахиваюсь от матери. Не объяснять же ей, что вся суть слияния как раз и состоит в том, что останется только один банк. В этом весь смысл мероприятия.
– Ах, да… Главным будет этот уголовник, – мама брезгливо поджимает губы и, несмотря на количество ботокса в её лице, их кончики ползут вниз, образуя некрасивые брыли. – Знала бы ты, какой скандал я устроила твоему отцу, когда узнала, что он заставил тебя ехать в колонию! Он тебя не обидел?
– Кто?
– Ой, да не смотри ты на меня так! Меня до костей пробирает от твоего инопланетного взгляда! Я тебе о Горозии говорю, о ком же ещё. Он тебя не обидел?
– Зачем бы он стал меня обижать?
– Господи, Женя, ты как с Луны! Человек сидел в тюрьме. Мало ли что у него на уме? Вдруг он бы тебя…
– Что? – с трудом удерживаю на лице маску серьёзности.
– Набросился на тебя! Вот что. Изнасиловал.
Интересно, что бы сказала моя чопорная мать, если бы я ей ответила, что вряд ли ему это пришлось бы делать? Да помани он меня пальцем – я бы тут же упала на спину, готовая на всё… Ну, или не на спину, если бы он решил, что хочет трахнуть меня в позе позатейливей.
– Что ты, мама. Сергей Зурабович – приличный человек.
– Кавказец! – выплёвывает мать, будто это слово – какое‑то ругательство. Боже, ну почему я вынуждена это терпеть? С какой радостью я вообще бы забыла сюда дорогу… Мы же чужие. Совсем. Толку, что во мне её кровь плещется?
– Мам, мы же современные люди. Откуда эти пещерные представления о жизни?
– Пещерные? Ну, знаешь ли!.. Он и есть такой. Знаешь, что этот… Горозия попросил первым делом, вернувшись домой? Шлюху!
Вот, как? Значит все‑таки попросил? Отставляю тарелку в сторону и, открыв кран, подставляю под холодную воду пульсирующие запястья.
– Вот видишь? Свои потребности Сергей Зурабович удовлетворяет вполне цивилизованным образом. Разве это не означает, что мне ничего не грозит?
– Женя! Это не шуточки.
– Да уж какие тут шуточки, мам?
И правда, когда хоть плачь…