Глава II: Русский крестьянин
Русский крестьянин – важнейший фактор русской жизни. Он составляет большинство нации. Крестьянин не только обрабатывает пахотную землю, но и владеет большей её частью. Это факт, практически неизвестный в Англии. Один русский анархист читал как-то лекцию бедноте в лондонском Ист-Энде о притеснениях русского народа. Во время лекции он с пылким негодованием заявил, что ни один крестьянин в России не может владеть более чем таким-то количеством акров земли. В ответ публика воскликнула: «Стыд и позор!» Ирония ситуации становится очевидной, если вспомнить, что ни один человек из той аудитории никогда не владел и в самых смелых мечтах не мог надеяться владеть хоть клочком пахотной земли.
Среднестатистический читатель, имеющий смутное представление о России, вероятно, считает русского крестьянина крепостным, а потому – полудиким существом, немногим лучше скота. В предыдущей главе уже упоминалось, что крепостное право в России было не рабством, возникшим в результате завоевания или расовых различий, а следствием экономических условий. Крепостное право было мерой, с помощью которой крестьянина, склонного к бродяжничеству, привязывали к земле, поскольку в противном случае государству грозило экономическое разорение; моральное рабство и владение крестьянином помещиком были конечным результатом этой экономической меры. Когда создавалось законодательство, в конечном итоге породившее крепостное право, те, кто его создавал, не рассматривали его как окончательное решение отношений между помещиком и крестьянином, а лишь как временную меру. Результат – а именно рабство – оказался непредсказуемым.
Однако крестьяне на протяжении почти двух столетий рабства никогда не забывали о том, что этот закон был лишь временной мерой, продиктованной конъюнктурой. Более того, они твёрдо придерживались идеи, что земля принадлежит им; что земля принадлежит тем, кто её обрабатывает; и что если какое-то время она находилась в руках землевладельцев, то только потому, что император был вынужден одалживать её им, чтобы они несли военную службу, необходимую для защиты отечества.
В 1861 году пришло освобождение крестьян, и это освобождение означало не только конец личного и морального рабства крестьянина, но и нечто гораздо более важное – а именно, что часть земли, которую крестьянин по праву считал своей, была ему возвращена. Освобождение крестьян было актом государственной экспроприации. Более 130 000 000 десятин земли перешло из рук помещиков в руки крестьян навсегда. В среднем каждый крестьянин получил от 8 до 11 десятин; на севере он мог получить больше, на юге – меньше. Дворянство – то есть помещики – получило от правительства плату за уступленную землю; крестьяне должны были выплатить государству эту сумму частями в течение более чем пятидесяти лет. Государство выступало банкиром для обеих сторон и не только платило помещикам наличными, но и ссужало деньги крестьянам. Крестьянин должен был возвращать ссуженные ему деньги с процентами (шесть процентов) в течение сорока девяти лет, вплоть до 1910 года.
В 1907 году эти выплаты были отменены.
После освобождения крестьяне должны были по-прежнему владеть землёй сообща, как они это делали всегда.
Во времена крепостного права каждый помещик владел определённым количеством земли и крепостными – или, как их называли, «душами», – которые ему принадлежали. После отмены крепостного права каждая группа крепостных, принадлежавшая отдельному помещику, становилась отдельной и независимой общиной, владевшей землёй совместно. Земля, находившаяся в общинной собственности, могла перераспределяться не чаще одного раза в двенадцать лет, и только при условии, что за перераспределение проголосуют две трети членов сельского схода. Аналогичное большинство требовалось для того, чтобы любая из общинных земель могла стать частной собственностью.
Вся земля, пригодная для обработки, делилась между крестьянами по числу налогоплательщиков в каждом дворе. Но поскольку качество почвы варьировалось в зависимости от места и было богаче в одном месте, чем в другом, или же было более или менее выгодно по иным причинам – скажем, из-за близости или отдалённости от деревни, – то, чтобы раздел был справедливым, каждый налогоплательщик в каждом дворе получал не свой надел в одном месте, а множество полос в разных местах.
Предположим, что земля, которую нужно разделить между Томом, Диком и Гарри, в одних местах плодородна, в других – нет, а в третьих – нейтральна, и каждый должен получить по акру. Тогда Том получит треть плодородной земли, треть неплодородной и треть нейтральной, а Дик и Гарри – то же самое. При перераспределении земли доля, получаемая каждым домохозяйством, меняется в зависимости от того, увеличивается или уменьшается численность домохозяйства.
С 1861 года, года освобождения, до 1904 года, года Русско-японской войны, единственное важное изменение в системе крестьянского землевладения произошло в царствование Александра III. В законодательство о крестьянском землевладении была внесена статья, делавшая невозможным для крестьянина выкупиться из общины. Эта статья была добавлена в 1890 году. Это было сделано потому, что правительство в тот период смотрело на крестьян как на надёжный консервативный элемент и считало, что общинное владение землёй способствует консерватизму. За всё это время сельское хозяйство не улучшилось, а пришло в упадок. Половина помещиков в России исчезла, и их место заняли крестьяне или купцы. Оставшиеся помещики либо сдавали свою землю крестьянам, либо пытались (и по большей части безуспешно) вести хозяйство рационально.
В 1904 году наступило политическое брожение и всеобщее политическое недовольство. И среди крестьян это недовольство выражалось одной формулой и только одной: «Дайте нам больше земли». По всей России вспыхнули аграрные беспорядки, помещичьи усадьбы жгли, скот уничтожали.
Всеобщая экспроприация выдвигалась как политическая мера, но экономически те, кто практически сталкивался с вопросом, понимали, что это не решение, за исключением земли, которую помещики сдавали крестьянам.
Тем не менее что-то нужно было делать. По всей России каждый помещик продавал крестьянам определённое количество земли, и большая часть земли, которая до сих пор сдавалась крестьянам и не обрабатывалась самим помещиком, перешла в собственность крестьян. В 1905 году, грубо говоря, двадцать пять процентов земли, всё ещё принадлежавшей помещикам, перешло в руки крестьян.
В 1910 году произошло ещё одно важное изменение. Благодаря закону, разработанному по инициативе П. А. Столыпина, крестьянин получил право выйти из общины и перевести свою долю земли в личную и бессрочную собственность. Кроме того, он мог обменять свои отдельные наделы на соответствующее количество земли, которое, по возможности, должно было находиться в одном месте. При желании он мог получить финансовую помощь от государства, чтобы создать фермерское хозяйство.
На бумаге всё выглядит более чем удовлетворительно: крестьянин может выйти из общины, если захочет, и стать независимым крестьянином-собственником, но его никто к этому не принуждает. Во время отмены крепостного права люди, разрабатывавшие закон о реформе, высказывали мнение, что вопрос об общинной собственности должен решиться сам собой. И то же самое утверждало российское министерство, когда в Думу был внесён законопроект о крестьянском землевладении, а именно: было бы неправильно либо искусственно укреплять общину, либо разрушать её, и правильным решением было бы предоставить населению свободу выбора в каждом конкретном случае – хочет ли оно оставаться в общине или нет.
На практике обстояло иначе. На самом деле, как из-за некоторых пунктов самого закона, так и из-за способа его применения, на крестьян оказывалось давление с целью побудить их к выходу из общины. Закон выгоден тем, кто выходит из общины, и невыгоден для тех, кто желает в ней остаться. Объяснение того, как это происходит, потребовало бы углубления во многие технические детали. Тем, кто интересуется этим вопросом, я рекомендую статью в «The Russian Review» за ноябрь 1912 года, написанную Александром Мануйловым, членом Государственного совета Российской империи.
Но если объяснять, как это происходит, слишком долго, то можно в нескольких предложениях объяснить, почему это так.
Закон о землевладении был разработан бюрократическим аппаратом. Бюрократия всегда относилась к крестьянскому вопросу с политической точки зрения. Когда общинная система, казалось, вела к консерватизму, бюрократия поддерживала общинную систему (так было, как я уже говорил, в царствование Александра III, и тогда она действительно сделала невозможным для крестьянина выход из общины); когда после 1904 года общинная система, казалось, поощряла социалистические идеи или становилась основой для социалистических идей, бюрократия поддержала индивидуальное землевладение. Более того, в самом законе и в способе его применения меньшинство (те, кто желает выйти из общины) поддерживается за счёт большинства, потому что, поступая так, правительство считало, что создаёт хороших, надёжных консервативных избирателей.
Несмотря на это давление, а возможно, и благодаря ему (хотя в некоторых регионах России крестьяне стремились стать полноправными владельцами своих участков), до 1910 года только четыре процента крестьян воспользовались правом обменять свои наделы на единый участок. По состоянию на 1 января 1912 года число общин, подавших заявления на получение документов, составляло всего 4656, а из 45 994 общин было подано 174 193 заявления, то есть каждое третье или четвёртое.
Конечно, ещё слишком рано делать выводы о результатах принятия этого закона. Сравнения и аналогии с аналогичным законодательством в других странах, например в Ирландии, могут ввести в заблуждение, поскольку в России существует особая форма землевладения – общинная. В настоящее время российский крестьянин является собственником земли. Он либо владеет участками на земле, принадлежащей общине, которые периодически перераспределяются, либо стал постоянным владельцем своих участков, либо обменял их на надел и начал вести хозяйство.
В настоящее время крестьяне владеют большей частью пахотных земель в России, и у каждой семьи есть не менее шести акров пахотной земли, а в густонаселённых районах – в среднем не менее 10 акров. В менее густонаселённых районах на севере и юге этот показатель выше.
Очевидно, что крестьянин – важная, самая важная ячейка нации. Поэтому стоит изучить природу этой важной ячейки, понять, что это за человек и что движет его поступками.
Скорее всего, у вас уже есть определённые предубеждения, от которых лучше сразу избавиться.
Первое из них – что в русском крестьянине есть что-то рабское, потому что он два века терпел крепостное право. «Несмотря на период крепостного права, через который он прошёл, – пишет сэр Чарльз Элиот в своей книге „Turkey in Europe“ (а сэр Чарльз Элиот обладает знанием России из первых рук), – русский мужик не раб по своей природе; он считает Бога и царя равными себе, а весь остальной мир – более или менее равным себе».
А Достоевский, говоря о Пушкине, отмечает, что одним из главных оснований для величия этого поэта было то, что он признавал присущее русскому народу чувство собственного достоинства, которое проявилось в мужественном поведении крестьян после отмены крепостного права.
Русский народ, несмотря на многовековое крепостное право, за исключением отдельных случаев, никогда не был и не является рабом.
Вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать, не опасаясь возражений и споров. Прежде чем продолжить, я хочу немного прояснить ситуацию. Читатель должен быть готов обнаружить – не только в иностранных книгах о России, но и в русских книгах о России, и встретить в разговорах не только с иностранцами, путешествовавшими и жившими в России, но и в разговорах с самими русскими – широко расходящиеся и противоречивые идеи и мнения относительно природы русского крестьянина. С одной стороны, его будут называть умным, с другой – грубым и недалёким. С одной стороны, его будут называть гуманным, с другой – жестоким. В русской литературе он найдёт, что одни писатели превозносят его как соль земли и решение всех жизненных вопросов, а другие поносят его как безнадёжную, инертную массу невежества и предрассудков. М. Леруа-Больё в своей книге «Империя царей» рассказывает историю о том, как однажды, когда он путешествовал по Волге, «одна дама сказала ему: „Как вы можете интересоваться нашим мужиком? Это скотина, из которой никогда не удастся сделать человека“»; и как в тот же день один помещик сказал ему: «Я считаю контадино Северной Италии самым умным крестьянином в Европе, но наш мужик даст ему фору».
Более того, большинство русских скажут вам, что крестьянин редко раскрывается и что для постороннего наблюдателя из другого класса он, вероятно, всегда будет оставаться закрытой книгой. В итоге читатели могут справедливо спросить меня: «А что вы можете знать об этом предмете?» И именно на этот вопрос я, думаю, обязан дать некоторый ответ, прежде чем продолжать говорить что-либо ещё о характере русского крестьянина.
Я, конечно, не претендую на то, что могу судить о русском крестьянине по собственному опыту, но я верю, что такой опыт у меня есть. Он не основан на так называемой эрудиции. Я не специалист по сложным экономическим и другим вопросам, связанным с жизнью русского крестьянства, но так уж вышло, что я оказался в особых обстоятельствах рядом с русским крестьянином. За годы, проведённые в России, я подружился с крестьянами из разных мест и во время путешествий часто с ними общался. Но я основываю свои наблюдения главным образом не на этом, а на следующем: находясь в Маньчжурии на протяжении большей части Русско-японской войны, когда я переходил из одной части армии в другую, я сталкивался с русским солдатом, который и есть крестьянин, часто на условиях полного равенства; то есть я был для него уже не барином, а кем-то вроде camp follower (гражданского лица, следующего за армией), – человеком, у которого, в их глазах, был свой барин. Однажды меня спросили, где мой барин (хозяин), и когда я сказал, что я сам себе барин, крестьянин, говоривший со мной, заметил, что считал меня просто обыкновенным человеком. Так я много раз встречался с солдатами, путешествовал с ними и ночевал у них на постое, делил с ними еду, кров и разговаривал на равных. Именно этот опыт позволил мне заглянуть в некоторые вещи и понять некоторые нравы и обычаи, которые иначе остались бы мне неизвестны. Знания, которые я таким образом почерпнул, подтвердились во время моих последующих путешествий по России, особенно в поездках в вагонах третьего класса. Но всего этого самого по себе было бы недостаточно, чтобы дать мне право говорить о русском крестьянине. Всё это дало бы мне материал, но не возможность им воспользоваться. Своё право пользоваться им я основываю на одном простом факте: русский крестьянин мне очень нравится.
Говоря о любви Пушкина к русскому крестьянину, Достоевский пишет: «Не меня люби, а моё люби» (то есть люби то, что люблю я). Так говорит народ, когда хочет испытать искренность твоей любви. Каждый дворянин, особенно если он гуманен и просвещён, может любить, то есть сочувствовать народу за его нужду, бедность и страдания. Но народу нужно не то, чтобы вы любили его за его страдания, а то, чтобы вы любили его самого. А что значит «любить его самого»? Если ты любишь то, что люблю я, чтишь то, что чту я. Вот что это значит, и вот на что народ ответит тебе. А если нет, то человек из народа никогда не сочтёт тебя своим, как бы сильно ты ни скорбел о нём.
Что ж, говоря, что мне очень нравится русский крестьянин, я имею в виду, что я чту то, что чтит он, и его взгляд на жизнь. Его представления о добре и зле кажутся мне здравыми и истинными.
Именно поэтому я, при всём смирении, заявляю о своём праве делать определённые выводы на основе опыта, приобретённого среди русского народа, и излагать их перед английским читателем.
Теперь о главных чертах русского крестьянина. Прежде всего – и это самое важное – он глубоко религиозен, и его религия основана на здравом смысле.
«Мистицизм, – писал однажды Честертон, – был у Карлейля, как и у всех его подлинных приверженцев, лишь возвышенной формой здравого смысла. Мистицизм и здравый смысл одинаково заключаются в ощущении главенства определённых истин, которые не могут быть формально доказаны».
В этом смысле русский крестьянин – мистик. Его религия приходит к нему не через книги, учение или духовные науки, но проистекает из его опыта, и опыта очень горького. Первый и главный пункт всего мировоззрения крестьянина в том, что он верит в Бога и видит волю Божью во всём, и считает человека, не верующего в Бога, чем-то ненормальным, и не только ненормальным, но и глупым. Он верит в Бога, потому что не верить ему кажется бессмысленным.
В свидетели на этот счёт легко призвать множество самых знаменитых имён русской литературы. Но можно возразить (на мой взгляд, это ложное возражение, но возразить всё же можно), что писатели и поэты идеализируют действительность и видят в других то, что чувствуют в себе или что хотят видеть. Поэтому из русской литературы я призову только одного свидетеля – инженера Н. Гарина, который купил имение и посвятил много лет исключительно его обработке, благодаря чему постоянно и близко общался с крестьянами.
Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живет так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живет в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остается с семьей и пытается прокормить ее теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спертый, теленок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто все это совершенно естественно и так и должно быть.
– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.
– А Бог? – ответил он.
Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: «А Бог?» И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».
Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.
Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живёт так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живёт в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остаётся с семьёй и пытается прокормить её теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спёртый, телёнок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто всё это совершенно естественно и так и должно быть.
– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.
– А Бог? – ответил он.
Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: „А Бог?“ И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».
Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.
Это было в небольшом провинциальном городке несколько лет назад, зимой. Я шёл поздно вечером по одной из главных улиц. Таяло, на улицах и тротуарах была слякоть. Было темно. Когда я дошёл до угла, выходящего на большую площадь, я услышал приглушённые, неумолчные рыдания. Я оглянулся и увидел на тротуаре маленького мальчика, крестьянского ребёнка, который тихо плакал навзрыд. Он всхлипывал медленно, негромко, но безостановочно; не хныкал и не плакал так, как плачут дети, когда упадут или поссорятся, – казалось, он рыдал от полноты своего маленького сердца. Он не пытался привлечь к себе внимание и не обращал внимания ни на меня, ни на кого другого. Казалось, он совсем не замечал окружающего мира и был погружён в своё горе. Я остановился и спросил, в чём дело. Он ответил, что отец послал его в город что-то купить (я забыл, что именно) и дал ему денег, и эти деньги у него отняли. Сумма была совсем небольшая. Он боялся идти домой. Я тут же дал ему денег, и мальчик встал, вытер глаза и перекрестился. Потом, не говоря ни слова, пошёл домой. Он благодарил Бога: не нужно было благодарить никого другого. И я никогда не видел подобного выражения благодарности на его лице, когда он крестился. Но мне он не сказал ни слова. К чему? Это Бог пришёл к нему на помощь, а не я; с тем же успехом можно после концерта благодарить скрипку за красоту музыки.
Это всего лишь история о ребёнке; но ребенок в России, как и везде, – отец человека.
Трудно донести до обычного англичанина, как религия входит в повседневную жизнь русских, и особенно в жизнь крестьян. Как часто я слышал, как часто читал в газетах о тёмном суеверии, в которое погружён русский народ! Если считать суеверием отношение к религии не как к довольно неприятному эпизоду, принадлежащему исключительно воскресенью, то русский крестьянин действительно суеверен. Если суеверием считать отсутствие mauvaise honte в отношении религии – не стыдиться говорить о Боге как о чём-то само собой разумеющемся, молиться вслух при всех, ходить к обедне по воскресеньям и праздникам, поститься в Великий пост и в другие посты, веселиться на Пасху, креститься перед едой, призывать святых, почитать иконы и мощи, – тогда русский крестьянин действительно суеверен. Но не списывайте такое суеверие на невежество, ибо его разделяли такие люди, как святой Августин, сэр Томас Мор, лорд Эктон и Пастер, – никого из них не назовёшь невеждами.
Иногда путешественник заметит, что русский крестьянин снова и снова бьёт поклоны перед иконой или снова и снова машинально крестится. Он скажет, что это пустая форма, не имеющая духовного значения. Он будет неправ. Русский крестьянин выполняет обряд и ритуал своей религии как нечто само собой разумеющееся. Он не более суеверен в их исполнении, чем англичанин, когда обнажает голову перед полковым знаменем. Для русского крестьянина его тщательное соблюдение ритуала и формы так же естественно, так же основано на здравом смысле, как и та непоколебимая вера в Бога и действие и волю Провидения, которую Гарин так ярко иллюстрирует в отрывке, приведённом мной выше.
Русский крестьянин видит вещи в их истинном свете. Он, само собой разумеется, верит в Бога, потому что ему очевидно, что Бог существует. Он ходит в церковь и соблюдает религиозные обряды, потому что ему очевидно, что это правильно, так же как обычному англичанину очевидно, что правильно вставать, когда поют «Боже, храни короля».
Русский крестьянин может быть суеверным в других вопросах, и часто бывает таковым, но его суеверия не связаны с религией. Его суеверия – это тоже дань традиции. Например, он верит в домового, духа, обитающего в домах, который был хорошо известен английским крестьянам под названием хобгоблин. Мильтон называет его «трудолюбивым гоблином»:
Считается, что домовой в России просто обитает в домах. Не думаю, что его когда-либо подозревали в какой-либо работе. Он добродушный, но капризный. В каждом доме есть свой домовой. Он сидит в углу под землёй. Если вы переезжаете из одного дома в другой, вы должны предупредить домового и позвать его с собой. Если вы забудете это сделать, домовой обидится, останется на прежнем месте и будет проявлять явную враждебность по отношению к домовому, которого принесёт с собой новый жилец. Два домовых будут драться; посуда и мебель будут биться; и это будет продолжаться до тех пор, пока первый хозяин не придёт и не пригласит домового в свой новый дом. Тогда всё снова будет в порядке.
Гарин рассказывает, что однажды спросил у крестьянина: «Как ты думаешь, домовой – это дьявол?»
Крестьянин, весьма оскорблённый, ответил: «Почему ему быть дьяволом? Он никому не причиняет вреда».
«Значит, он ангел?»
«Боже упаси! Как он может быть ангелом, если он волосатый?»
Так что крестьянин согласен с Мильтоном в том, что шкура домового покрыта волосами.
Домовой – это своего рода нравственный барометр семьи, предсказывающий удачу или неудачу. Во время ужина слышно, как он ворочается, и тогда старший в семье спрашивает, что его беспокоит – добро или зло. Если плохое, домовой говорит: «Ху» (по-русски худо означает «плохо»), а если хорошее, то бормочет: «Д… Д… Д… Д…» (по-русски добро означает «хорошо»).
Если вкратце, то религия русского крестьянина – это, если вдуматься (чего крестьянин, конечно, никогда не сделает), рабочая гипотеза о мире, или, по выражению Мэтью Арнольда, критика жизни. Это скорее решение, философия, которую он вывел не из книг, не от профессоров или учителей, а из самой жизни. Это плод его природного здравого смысла. В соблюдении форм религии он также следует тому, что имеет для него санкцию:
а) здравого смысла;
б) незапамятного обычая.
На первый взгляд может показаться, что такую точку зрения нетрудно понять. Но опыт подсказывает мне, что англичанам это даётся с трудом. Они приезжают в Россию, видят, как крестьяне кладут поклоны в церквях, целуют иконы, снимают шапки, проходя мимо церквей; видят толпы людей, пирующих в престольные праздники; видят паломников, просящих и получающих милостыню. И они говорят: «Какой отсталый народ! Какой суеверный!» Или же (что гораздо хуже) они доброжелательно говорят: «Какие очаровательные люди. Как это живописно!» В первом случае они проявляют сознательное превосходство, а во втором – бессознательную снисходительность.
В первом случае они просто жалеют людей за то, что считают отсталым и ретроградным; во втором – выражают восхищение, подлинный источник которого – презрение. Они не сознают, что это презрение, но это так. Их вера в собственное превосходство настолько тверда и неколебима, что они сомневаются в ней не больше, чем русский крестьянин сомневается в своей вере в Бога.
Это то же добродушное, благодушное презрение, которое испытывает английский рабочий к иностранным рабочим, когда ему случается работать за границей.
Я знаю случай с одним английским садовником, который служил во французском загородном имении. Один англичанин спросил его, как ему нравятся французы.
«О! Французы ничего, – сказал он, – если с ними хорошо обращаться. Они сговорчивые. Не надо их запугивать. Надо обращаться с ними вежливо и доброжелательно. Конечно, нельзя ждать от них, что они будут работать как англичане». Он говорил о них добродушно, терпимо, словно о людях другой расы, которые по независящим от них причинам находятся под действием какого-то коренного природного недостатка. Если бы он говорил о неграх, а не о жителях Иль-де-Франса, вы бы не удивились.
Именно таково отношение многих английских путешественников и некоторых англичан, живущих в России, к русскому народу. Они не знают – поскольку этому не учат в школе: ни в начальных, ни в частных, ни в привилегированных закрытых школах, ни в гимназиях, и уж меньше всего в университетах, – что некогда вся Европа, и особенно англичане, смотрели на религии так же, как сейчас смотрят русские крестьяне; а если они это и знают, то благодарят Небеса за то, что некоторые части Европы, и во всяком случае англичане, переросли это отсталое невежество и эту мрачную философию.
Это правда, и будет справедливо сказать, что такое отношение к религии русского крестьянина в какой-то мере разделяют и образованные классы России, но совсем иным образом, и особенно полуобразованные. Об этом я напишу позже подробнее. Но есть огромная разница: русские образованные и полуобразованные классы иногда могут считать религиозные представления русских крестьян детскими, но не потому, что они смотрят на крестьянина как на существо низшего порядка, дикаря или «туземца». Они считают религию крестьянина детской, потому что считают детской всякую религию (будь то папы римского, патриарха, архиепископа Кентерберийского, госпожи Эдди, Магомета или Будды) – тем, что они переросли. Но, как заметил один русский писатель, русские интеллигенты в среднем не выше, а ниже идеи религии, ибо они никогда не переживали её; и вот здесь их отношение сближается с отношением среднего англичанина. Средний англичанин считает себя в религиозном отношении почти неизмеримо выше русского крестьянина по уровню просвещённости; ему никогда не приходило в голову, что он может быть ниже его. И пока эта смиренная мысль не придёт ему в голову, он никогда не сможет понять религию русского крестьянина.
Однажды я разговаривал с одной дамой, побывавшей в Москве, о России. Она сказала, что Москва очень интересна, но добавила: «Наверное, ужасно с моей стороны так говорить, но все эти мечети» (а под мечетями она подразумевала собор и христианские церкви, которые своими обрядами и обычаями, вероятно, ближе раннехристианским временам, чем любые другие в Европе) «всегда так полны бедных людей и таких грязных». Мысль о том, что церковь – это место, где нет различия между богатыми и бедными, куда богатые и бедные могут войти в любое время дня, где богатые и бедные толкают друг друга и теснятся в плотной толпе, слушая обедню по воскресеньям, была для неё совершенно новой и совершенно чуждой. И, высказывая это, я осмелюсь думать, что она была ниже, а не выше религиозного уровня русского крестьянина.
Что касается суеверий, то для русского крестьянина суеверие – это нечто совершенно отдельное от религии. Оно заполняет для него, крестьянина, пустоту. Всё необъяснимое, всё то, чем не занимается религия, например приметы, крестьянин относит на счёт других сил, как правило безобидных, например домовых. И здесь он снова следует обычаю.
Я сказал, что основа религии русского крестьянина – здравый смысл. Здравый смысл также является основой, или главным источником, его материального, как и духовного существования, ключом к его методам работы и манере отдыха, его общественному кодексу, его привычкам и обычаям; одним словом, к его практике, как и к его теории.
В прошлом много писали о его отсталости, упрямстве, любви к рутине, упорном следовании по проторённой колее, ненависти к новшествам, враждебности ко всем формам прогресса. Конечно, во многих отдельных случаях в этих обвинениях есть доля истины, но нужно сказать и кое-что ещё. Сейчас начинают понимать, что часто то, что на первый взгляд кажется злонамеренным упрямством и слепым, бессмысленным консерватизмом, в девяти случаях из десяти есть просто выбор меньшего из двух зол, выбор, очевидно продиктованный здравым смыслом.
Сейчас практические эксперты по сельскому хозяйству в России во многом признают, что причина, по которой крестьянин упорно придерживался устаревших методов и отказывался слушать о современных улучшениях и новшествах, была не всегда в том, что он глуп, и не обязательно в том, что он упрям, а в том, что предлагаемые ему улучшения и новшества, хотя и превосходные сами по себе, в его конкретных обстоятельствах могли принести ему больше вреда, чем пользы; главный факт заключается в том, что он был слишком беден, чтобы воспользоваться ими; что старый метод был меньшим злом, а новый метод – причиной большего зла.
Я приведу несколько примеров того, что имею в виду.
Признанный факт в странах с континентальным климатом, что земля сохранит достаточное количество влаги, только если её вспахать ранней весной и оставить вспаханной на всё лето. Следовательно, паровую землю следует пахать ранней весной под озимые. Крестьянин это хорошо знает, но он не пашет ранней весной, он пашет поздним летом; но если вы спросите его почему, он задаст вам неотразимый вопрос: «Куда я дену скотину, если вспашу ранней весной?» – единственное место для его скотины – это пар, поскольку вся остальная его земля занята растущими культурами. Как только урожай убран, он, конечно, может использовать жнивьё для скота. Это пример того, что на первый взгляд кажется отсталым упрямством, а на деле является целесообразностью – выбором меньшего зла, продиктованным здравым смыслом.
Одно время прилагались всяческие усилия, чтобы убедить крестьянина пользоваться современным улучшенным плугом вместо примитивного орудия, которое он предпочитал и которое напоминало те, что использовались во времена Авраама. Он часто отказывался это делать. Но почему? Не потому, что он имел что-то против нового плуга как орудия, а потому, что если у него не было достаточного капитала, чтобы купить его (его стоимость составляла 50 рублей = 5 фунтов стерлингов), и если он занимал деньги у богатого крестьянина, чтобы это сделать, то рисковал потерять всё своё имущество; рисковал быть проданным с молотка, чтобы уплатить долги. Так что в этом случае старомодный плуг (который стоил ему всего 5 рублей = 10 шиллингов) был меньшим злом, чем полное разорение.
Но, с другой стороны, теперь доказано, что как только крестьянин может получить необходимый капитал, как только он может получить кредит от кооперативных кредитных товариществ, он не колеблясь покупает железные плуги или даже канадские жнейки, или любой современный инструмент, какой вам угодно назвать.
Научное сельское хозяйство сейчас широко преподаётся в России. Сельскохозяйственные институты распространяются, и число студентов-аграриев с каждым днём растёт. Но самые учёные из научных агрономов твердо убеждены, что всё, что вы можете сделать для крестьянина, – это открыть перед ним двери возможностей, показать ему, что можно сделать; но что касается обучения его тому, как это делать, – вы не можете. Он знает, как делать всё, гораздо лучше любого теоретика. Века тесного и постоянного соприкосновения с землёй научили его большему, чем вся учёность и вся теория в мире. Вы можете предложить его вниманию новые методы для пробы, новые эксперименты; вы можете представить ему новые возможности; вы можете расширить его кругозор до любого предела; вы можете дать ему образование; вы можете снабдить его новыми орудиями; но в практическом использовании и применении знания это он научит вас, а не вы его. У него есть опыт, который может дать только практика и века практики.
Не так давно один из самых известных русских учёных-агрономов говорил об этом с молодыми студентами. Он велел им помнить, что вся их задача состоит в том, чтобы предлагать крестьянам возможности; но если они встретят сопротивление, они ни в коем случае не должны настаивать, ибо крестьянин, вероятно, знает лучше, поскольку его знание – плод накопленного опыта бесчисленных поколений. Я верю, и я знаю, что многие русские согласны со мной, что история, жизнь, философия и религия русских крестьян иллюстрируют один огромный факт: большинство в конечном счёте всегда право. Vox populi, vox Dei. У него могут быть временные заблуждения; но дайте ему время, в конечном счёте его взгляд окажется правильным взглядом.
Но кто-то может возразить: «Вы же не хотите продвигать опасную доктрину о том, что земля должна полностью находиться в руках крестьян, ведь вы уже заявили, что крестьяне считают землю своей и что вся земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает? Вы же не выступаете за массовую экспроприацию земли – за полное уничтожение землевладельцев?»
Мой ответ таков: «Да, я считаю, что крестьянин прав в долгосрочной перспективе, и я считаю, что он прав, полагая, что в долгосрочной перспективе земля не только должна принадлежать ему, но и будет принадлежать ему».
В настоящий момент в России существует два типа землевладельцев:
Землевладельцы-нерезиденты, которые сдают свою землю крестьянам в краткосрочную аренду (в среднем от одного до шести лет), не вкладывая капитал ни в постройки, ни в какие-либо другие улучшения. Большая часть земли (как я уже говорил), сдававшейся таким образом крестьянам землевладельцами-нерезидентами, была продана крестьянам (при содействии государственных земельных банков) в 1905 году; и общепризнано, что остальная часть, вся земля, всё ещё сдаваемая крестьянам в аренду, должна стать их постоянной собственностью. Это именно то, что сейчас и происходит (медленно и постепенно), опять же при содействии земельных банков.
Что касается земли, обрабатываемой самими землевладельцами, вопрос стоит иначе. Такое хозяйство ведётся, как правило, в очень крупных масштабах, с большими затратами капитала, который вкладывается в землю.
Одно время (в 1905 году) полная и немедленная экспроприация всей земли, принадлежащей землевладельцам, предлагалась некоторыми политическими партиями и отдельными лицами как решение земельного вопроса в России. Но акт массовой экспроприации, если бы он был осуществлён немедленно, не только вызвал бы экономический кризис, затрагивающий землевладельца, но и снизил бы уровень ведения хозяйства, уменьшил бы производительность земли и обеднил бы самих крестьян.
Крестьяне, обладая малым капиталом или не обладая им вовсе, не смогли бы поддерживать высокий уровень хозяйства, который ведут землевладельцы; и если бы земля, до сих пор обрабатывавшаяся на таком высоком уровне, была внезапно передана им, они заработали бы меньше, пытаясь обрабатывать её без капитала, чем зарабатывают сейчас, работая на земле землевладельцев.
Итак, если полная и немедленная экспроприация исключена как разумная, практическая и благотворная мера, то почему и в каком смысле крестьянин прав, ожидая дня, когда вся земля будет принадлежать ему?
Прежде чем такое положение вещей может быть достигнуто, с крестьянином должны произойти две вещи. Он должен приобрести: а) капитал; б) более широкое обучение сельскохозяйственным методам и более обширное общее образование – одним словом, лучшее образование.
Это именно то, что сейчас происходит. Крестьянин получает возможность приобретать капитал благодаря существованию кооперативных кредитных товариществ и земельных банков. И повсюду сейчас, по всей России, растёт число сельскохозяйственных школ, и распространяется обучение улучшенным методам ведения сельского хозяйства. Создание корпуса сельскохозяйственных экспертов, размещённых по всей стране под надзором уездных земств для консультирования крестьян и фермеров по вопросам сельского хозяйства, и создание опытных сельскохозяйственных станций в широком масштабе сделали это.
Когда крестьянин будет обладать достаточным капиталом и образованием (и в этой перспективе, кажется, нет ничего утопического), чтобы конкурировать с землевладельцем, обрабатывающим свою землю, он постепенно полностью вытеснит землевладельца. Обладая теми же средствами, что и помещик, он будет не только равен ему, но и превзойдёт его; он заменит его; он станет хозяином положения, и в конечном счёте он станет ipso facto собственником всей пахотной земли в России; и такое изменение могло бы произойти без какого-либо экономического кризиса и без ущерба для интересов государства.
Люди, возможно, удивятся, почему во время революционного брожения 1905–1906 годов, когда в воздухе носилось столько разговоров об экспроприации, когда по всей России было столько аграрных беспорядков, крестьяне просто не взяли всю землю, принадлежавшую землевладельцам. Недостаточно сказать, что солдаты, оставшись верными, предотвратили что-либо подобное. Солдаты – крестьяне, и, вероятно, не было среди них ни одного солдата, который не был бы убеждён, что земля по праву принадлежит тем, кто её обрабатывает.
Возможно, не покажется фантастическим, если я здесь снова повторю в ответ на этот вопрос демократическую теорию, которая, как я знаю, так неприятна многим, что большинство всегда право; что крестьяне смутным и невыразимым образом смутно знали или смутно чувствовали, что если они сделают такое, единственным немедленным результатом будет полная анархия; и что именно их фундаментальный здравый смысл бессознательно привёл их к тому, чтобы настаивать на частичной продаже земли, сдаваемой им землевладельцами, и удовольствоваться на данный момент этим предварительным шагом. Они, конечно, не смогли бы объяснить дело таким образом; но это, по всей вероятности, и было объяснением их поведения.
Я повторяю здесь, чтобы читатель не подумал, что я навязываю ему фантастический вздор и идеалистическую теорию, что отдельный крестьянин сплошь и рядом упрям, ленив и отстал; что все крестьяне нуждаются не только в более широком обучении сельскохозяйственным методам, но и в общем всестороннем образовании.
Отдельный крестьянин не стал бы выдвигать никаких теорий о том, какое из двух зол меньшее. Скорее всего, он бы стал отстаивать свою отсталую практику как лучшую или как ту, которой всегда следовали.
Тем не менее, несмотря на это, те привычки крестьянина, которые являются результатом накопленного опыта, имеют, если в них вникнуть, фундаментальную основу здравого смысла, даже если отдельный крестьянин может не осознавать этого факта. Неизменная народная традиция и обычай, накопленная и сбережённая мудрость крестьянства (к которой огромное количество существующих в России народных пословиц и поговорок относится, как листья к дереву), согласно которым они действуют как единое целое, окажутся в конечном счёте здравыми и правильными, хотя средний отдельный крестьянин, возможно, и не сможет дать никакого объяснения тому, почему он принимает и следует велениям этой мудрости, которая является его наследием; он может быть не только не способен определить её, он может не осознавать её существования. Но как член общины, к которой он принадлежит, он тем не менее будет применять эту мудрость, когда обстоятельства потребуют, и выражать её в поступках своей повседневной жизни; и его отдельный голос будет частью того более великого голоса, который иногда считали тождественным голосу Божьему.
