«Неужели это возможно…»
Неужели это возможно —Тот ребенок издалекаОзабоченностью подкожноюПоявился вдруг у меня.Эти детские полутрусики,И касания в полутьме,Невоздержанность и распущенность,И любовь, что плыла во мне.Что-то тонкое, дружба и призракиВ этом доме с моим приездом.Моя ревность, измены и признакиНевосполненности при отъездах.Это было всегда неизменно,Это чувство не прерывалось,Неприязненность и изменаЛишь налетом больным оставалась.Это имя как звук при удареДжека-Жека – как посвист в пролете.Это пятнышко в ровном загаре,Это зов утонувших в болоте.
«Как из сказок камины…»Как из сказок камины,Как из юбок колени,Выползаем на льдиныНаших встреч в понедельник.А глазища, как рыбы,Недоверчиво, жутко,Вечер зимний осиплоВырастает под юбкой.Что-то делают ногиВ перекресте неровном,И замерзшие богиОживают в капроне.
Как из сказок камины,Как из юбок колени,Выползаем на льдиныНаших встреч в понедельник.А глазища, как рыбы,Недоверчиво, жутко,Вечер зимний осиплоВырастает под юбкой.Что-то делают ногиВ перекресте неровном,И замерзшие богиОживают в капроне.
«А букеты, как сигареты…»А букеты, как сигареты,Дымно в вазе, спившись, стоят,И пожарищем ржавым жабоюПомидорно смотрят из ваз.Прикоснувшись к ним, отшатнувшись,С тихим стоном в гнилых зубахУдаляешься вглубь и тихо,Смотришь нагло, как беглый раб.Как в кино, экранно, капризноБудешь мне потом долго пенять.Сопричастная грубым софизмам,Головою качать, укорять.Надышавшись от сигареты,Насмотревшись кина и цветов,Будем ждать, будем в зиму и летоУ порогов чьих-то торчать.
А букеты, как сигареты,Дымно в вазе, спившись, стоят,И пожарищем ржавым жабоюПомидорно смотрят из ваз.Прикоснувшись к ним, отшатнувшись,С тихим стоном в гнилых зубахУдаляешься вглубь и тихо,Смотришь нагло, как беглый раб.Как в кино, экранно, капризноБудешь мне потом долго пенять.Сопричастная грубым софизмам,Головою качать, укорять.Надышавшись от сигареты,Насмотревшись кина и цветов,Будем ждать, будем в зиму и летоУ порогов чьих-то торчать.
АутодафеТы в желтом вся и вся в пуху.Какая скатерть в клеточку!Невыносимо. Пьем. В пахуЧего-то бьет и вертится.Сегодня, может быть, за все,За все воздастся фатумом.И кружка звякает и льнет,И клеточки и атомы.Но это все – рояль, кафе —Шокирует и радует.В пухово-желтом аутодафеЧасы, иссякнув, падают.И снова пусто, чистотаЗальет, захватит, слопает.Ее здесь нет, надрез листа.И двери, хмурясь, хлопают,И я, как еретик изнеженный,В остроконечной шляпе зонтиком,С потушенной свечою бежевойВступаю на сожженье желтенькое.И двор, и чернь, и королеваПрощаются со мной, позевывая.Сползаю с раковины влево,Захлебываясь и сплевывая.
Ты в желтом вся и вся в пуху.Какая скатерть в клеточку!Невыносимо. Пьем. В пахуЧего-то бьет и вертится.Сегодня, может быть, за все,За все воздастся фатумом.И кружка звякает и льнет,И клеточки и атомы.Но это все – рояль, кафе —Шокирует и радует.В пухово-желтом аутодафеЧасы, иссякнув, падают.И снова пусто, чистотаЗальет, захватит, слопает.Ее здесь нет, надрез листа.И двери, хмурясь, хлопают,И я, как еретик изнеженный,В остроконечной шляпе зонтиком,С потушенной свечою бежевойВступаю на сожженье желтенькое.И двор, и чернь, и королеваПрощаются со мной, позевывая.Сползаю с раковины влево,Захлебываясь и сплевывая.
«Клавиатура – кладбище звуков…»Клавиатура – кладбище звуков,Вытянувшись, выпившись жадно и хмуро,Следим за потрескавшимся лицом у печкиСо сложенными руками. А печкаНе греет, а за окном ветер.Это праздники зимние.Сейчас будем пьяны.Дом деревянный старинный,Пианино, вялость, шаги, зябко.Бодрящий голос сыплетИ пьяный ком – на снег, в мороз.Трубы мягкие охапки дымаРаскладывают на холодной синеве горизонта.Теплые комочки женских движенийВыпадают из санок, касаются рук,А из теплых дверей выплывают тениСтульев, музыки, мягких звуков.Через день в электричке, в сонной ватеКто ж отважится вспомнить – а были пьяны —Невнятные потные губы. Пропахшие платьяЗавернуты, сложены в поля и карманы.
Клавиатура – кладбище звуков,Вытянувшись, выпившись жадно и хмуро,Следим за потрескавшимся лицом у печкиСо сложенными руками. А печкаНе греет, а за окном ветер.Это праздники зимние.Сейчас будем пьяны.Дом деревянный старинный,Пианино, вялость, шаги, зябко.Бодрящий голос сыплетИ пьяный ком – на снег, в мороз.Трубы мягкие охапки дымаРаскладывают на холодной синеве горизонта.Теплые комочки женских движенийВыпадают из санок, касаются рук,А из теплых дверей выплывают тениСтульев, музыки, мягких звуков.Через день в электричке, в сонной ватеКто ж отважится вспомнить – а были пьяны —Невнятные потные губы. Пропахшие платьяЗавернуты, сложены в поля и карманы.
«Как негоже быть лысым…»Как негоже быть лысым,Как нерадостно – старым.Даже здания крышиНосят чубом кварталов.Даже руки-морщины,Как броню от желанья,Даже озеро льдины,Даже женщины платья,Даже грешные слухиНедомолвки, молчанья,И ворчливо старухиНосят в платьях желанья.
Как негоже быть лысым,Как нерадостно – старым.Даже здания крышиНосят чубом кварталов.Даже руки-морщины,Как броню от желанья,Даже озеро льдины,Даже женщины платья,Даже грешные слухиНедомолвки, молчанья,И ворчливо старухиНосят в платьях желанья.
«Танцовщица беременеет грустью…»Танцовщица беременеет грустью,И мягко ноги – продолженье трусиков —Выплескиваются на партер, тревожный и измученный.Вытягиваются губыК призрачному снадобью,Натягивают, как пуловер грубый,Как хлесткий выстрелВ статую дробью.И вертятся девчонки холеные,Танцовщицу умершую охаивая.Глаза судей намокли злобной больюБабьей.
Танцовщица беременеет грустью,И мягко ноги – продолженье трусиков —Выплескиваются на партер, тревожный и измученный.Вытягиваются губыК призрачному снадобью,Натягивают, как пуловер грубый,Как хлесткий выстрелВ статую дробью.И вертятся девчонки холеные,Танцовщицу умершую охаивая.Глаза судей намокли злобной больюБабьей.
«Цветные линии дождя…»Цветные линии дождяНадел на плечи сквер осенний.И тихо падают, скрипя,Машины у подножья теней.На Трубной площади огниГлядят под юбки магазинов.Колени их удлиненыИ удивительно красивы.Смешные девочки в плащах,Немного пьяный, неуклюжийЖдут под обвалами дождяТрамвай, спускающийся в лужи.Сырые стены площадейВ короткой юбочке асфальтаГлядятся в призрачных людейСердитым переплетом альта.А руки голые дождяЛаскают каменные ноги,Но оголяясь нехотя,Они насуплены и строги.В подъезде девочки смеются,Спадают тонкие чулки,И у подъезда отдаютсяДождливой прихоти тоски.
Цветные линии дождяНадел на плечи сквер осенний.И тихо падают, скрипя,Машины у подножья теней.На Трубной площади огниГлядят под юбки магазинов.Колени их удлиненыИ удивительно красивы.Смешные девочки в плащах,Немного пьяный, неуклюжийЖдут под обвалами дождяТрамвай, спускающийся в лужи.Сырые стены площадейВ короткой юбочке асфальтаГлядятся в призрачных людейСердитым переплетом альта.А руки голые дождяЛаскают каменные ноги,Но оголяясь нехотя,Они насуплены и строги.В подъезде девочки смеются,Спадают тонкие чулки,И у подъезда отдаютсяДождливой прихоти тоски.
«Не управившись, отказавшись…»Не управившись, отказавшисьНа ровном месте, неустойчивоВо славу всем павшимЗавсегдатаем покойницкой,И даже не отвлечешься,И даже игры проигрываются хмуро.В рабочую тогу сухонькуюЗалезаешь,Как в постель любовницы.И люди, подражая и запутываясь,Хмуреют, влезая в общение,Неожиданное, тяжелое и искусственное,Как капроновые изделия.
Не управившись, отказавшисьНа ровном месте, неустойчивоВо славу всем павшимЗавсегдатаем покойницкой,И даже не отвлечешься,И даже игры проигрываются хмуро.В рабочую тогу сухонькуюЗалезаешь,Как в постель любовницы.И люди, подражая и запутываясь,Хмуреют, влезая в общение,Неожиданное, тяжелое и искусственное,Как капроновые изделия.
«Ты гримируешься устало и безвольно…»Ты гримируешься устало и безвольно,Садишься в кресло, грустное, как прошлость.Слова и звуки падают довольно,Как в песнях умирание мелодий.С женой, смотрясь, как из колодца, на виденья,Невольно грим твой надеваю белый,Невольно запрещенность и свирепостьЯ приношу, как в лепрозорий лепру.
Ты гримируешься устало и безвольно,Садишься в кресло, грустное, как прошлость.Слова и звуки падают довольно,Как в песнях умирание мелодий.С женой, смотрясь, как из колодца, на виденья,Невольно грим твой надеваю белый,Невольно запрещенность и свирепостьЯ приношу, как в лепрозорий лепру.
«Покойники сродни невестам в платьях…»Покойники сродни невестам в платьях.Сегодня дождь и мокрая земля,Цветы несите на мою могилу,Их головы склоните на меня.Красиво будет пусть, пусть будет мило.Холодные и мокрые кустыРаздвинут руки, мы вопьемся в небоЧерез глаза и мокрые цветы,Которых нет, и не было, и было.Но не было поминок обо мне,И ты не плакала, стихи качая днями.Я умер тихо, замирая в сне,А не болтаясь на оконной раме.Цветы не принесут на мокрую траву,Следы не смоет дождь, и не растаютДухи в цветах и темень на мосту,И колокольни нас не обласкают.Хочу цветы, о как хочу цветы.Хоть обманите, будто бы с цветами,Я буду думать – это вы пришли,А не осенний дождь над головами.А дождь, и дождь, и мокрая земля.Возможно, принесли, а их украли,А небо смазали соленые глаза,Ресницами дождей запаковали.Сегодня дождь и мокрая земля,Цветы несите на мою могилу,Я буду думать, платьем шелестя,Ты приходила, и вернусь в квартиру.Надежды у покойников легки:Они, как дети, знают – нет, и верят,А в черных ртах шевелятся стихи.Из глаз, ввалившихся, как в выставленные двери,Выходят звезды – мокрые дожди.
Покойники сродни невестам в платьях.Сегодня дождь и мокрая земля,Цветы несите на мою могилу,Их головы склоните на меня.Красиво будет пусть, пусть будет мило.Холодные и мокрые кустыРаздвинут руки, мы вопьемся в небоЧерез глаза и мокрые цветы,Которых нет, и не было, и было.Но не было поминок обо мне,И ты не плакала, стихи качая днями.Я умер тихо, замирая в сне,А не болтаясь на оконной раме.Цветы не принесут на мокрую траву,Следы не смоет дождь, и не растаютДухи в цветах и темень на мосту,И колокольни нас не обласкают.Хочу цветы, о как хочу цветы.Хоть обманите, будто бы с цветами,Я буду думать – это вы пришли,А не осенний дождь над головами.А дождь, и дождь, и мокрая земля.Возможно, принесли, а их украли,А небо смазали соленые глаза,Ресницами дождей запаковали.Сегодня дождь и мокрая земля,Цветы несите на мою могилу,Я буду думать, платьем шелестя,Ты приходила, и вернусь в квартиру.Надежды у покойников легки:Они, как дети, знают – нет, и верят,А в черных ртах шевелятся стихи.Из глаз, ввалившихся, как в выставленные двери,Выходят звезды – мокрые дожди.
«Начиналось в Обвале…»Начиналось в ОбвалеНеожиданной мягкостью слов,Ты все время все знаешь:Я как заяц в облаве,И томящийся запах духов.Пыльный город, клоповые койки,Серый бред, липкость линий и снов,И наплывом усталость и скованностьУ углов.Даже резкость движений,Угловатость, неправильность, всюЯ впервые люблю,И бесцельно броженье,И бравадою слов не удержишь из сказки мечту.Я люблю – это пошло и, верно, избито,Ты практична, спокойна, умна,Только смотрится зайчиком, наскоро кем-то убитым,Отскочившее сердце, и в серых подпалах стена.Только боль и бессилье,Только скованность, бред и игра,Сигареты и линииПродолженьем тебя.Только сухость во рту, как с похмелья,Над Провалом красива, как стон.У мгновения нет продолжения,Только отзвуки за окном.Ты прекрасна, и ты королева,Тривиально звучит, но душе не звучанье, а мгла.Я впервые любил, был впервые смешным и нелепым,Будь же проклята жизнь, бред надежды и я.Разбежались, ну прямо лужайка поп-арта,И цветочком взлетающий ТУ.Это я все придумал, гадая на картах,А любить, не влюбляясь, надо,К черту мечту!Только все же щемящее что-то,Только все же и бред, и мечта,Только снится и видится кто-тоЗа границею серого сна.
Начиналось в ОбвалеНеожиданной мягкостью слов,Ты все время все знаешь:Я как заяц в облаве,И томящийся запах духов.Пыльный город, клоповые койки,Серый бред, липкость линий и снов,И наплывом усталость и скованностьУ углов.Даже резкость движений,Угловатость, неправильность, всюЯ впервые люблю,И бесцельно броженье,И бравадою слов не удержишь из сказки мечту.Я люблю – это пошло и, верно, избито,Ты практична, спокойна, умна,Только смотрится зайчиком, наскоро кем-то убитым,Отскочившее сердце, и в серых подпалах стена.Только боль и бессилье,Только скованность, бред и игра,Сигареты и линииПродолженьем тебя.Только сухость во рту, как с похмелья,Над Провалом красива, как стон.У мгновения нет продолжения,Только отзвуки за окном.Ты прекрасна, и ты королева,Тривиально звучит, но душе не звучанье, а мгла.Я впервые любил, был впервые смешным и нелепым,Будь же проклята жизнь, бред надежды и я.Разбежались, ну прямо лужайка поп-арта,И цветочком взлетающий ТУ.
Это я все придумал, гадая на картах,А любить, не влюбляясь, надо,К черту мечту!Только все же щемящее что-то,Только все же и бред, и мечта,Только снится и видится кто-тоЗа границею серого сна.
В ОдессеВ зеленой церквиСеренький ублюдок,Заутреню стоял яСреди юбок.Иконы целовал,Как бешеныйВпивалсяВ живую кровь и плотьПричастия,ЦеплялсяЗа юбку девкиС красной мордой сна,В подтеках синеньких,С узлами на ногах.А церковь-колоколГрубей, чем патефон,Как баба, с крикамиРожала гуд и звон.Церковный запах,Специфичный запахСтелился по полу,Мы им пропахли.Холодный полСминался, как штаны,И красный грехОкрашивал хоры.Тогда притихшие,Запомнившие стон,Мы уползлиВ мелькание колонн.
В зеленой церквиСеренький ублюдок,Заутреню стоял яСреди юбок.Иконы целовал,Как бешеныйВпивалсяВ живую кровь и плотьПричастия,ЦеплялсяЗа юбку девкиС красной мордой сна,В подтеках синеньких,С узлами на ногах.А церковь-колоколГрубей, чем патефон,Как баба, с крикамиРожала гуд и звон.Церковный запах,Специфичный запахСтелился по полу,Мы им пропахли.Холодный полСминался, как штаны,И красный грехОкрашивал хоры.Тогда притихшие,Запомнившие стон,Мы уползлиВ мелькание колонн.
В больницеВосковые фигуры в бойницах,Тонкие, как слова,Ты грустишь, тебе хочется близкого,Тихого, сладкого,А воздетые по больницамРуки, сестры, врачиТебя мучают, пачкают.На кровати, в углу,В белом, нечистом, рваномПодчиняешься ультиматуму —Посетителей нет еще, рано ведь.И глаза как снежинки, как капелькиЗастывают на стенке на кафельнойС умывальником.А кровати на ножках-прутикахСоставляются, тикают, шамкают,Но придут ведь, сотрут их в прах,И больницу выследят, сцапают.Но никто не приходит – рано ведь,А больница хозяином, деспотомРазжигает тяжелую раны медь,Как детство зло.
Восковые фигуры в бойницах,Тонкие, как слова,Ты грустишь, тебе хочется близкого,Тихого, сладкого,А воздетые по больницамРуки, сестры, врачиТебя мучают, пачкают.На кровати, в углу,В белом, нечистом, рваномПодчиняешься ультиматуму —Посетителей нет еще, рано ведь.И глаза как снежинки, как капелькиЗастывают на стенке на кафельнойС умывальником.А кровати на ножках-прутикахСоставляются, тикают, шамкают,Но придут ведь, сотрут их в прах,И больницу выследят, сцапают.Но никто не приходит – рано ведь,А больница хозяином, деспотомРазжигает тяжелую раны медь,Как детство зло.
«Проваливаясь в небытие…»Проваливаясь в небытие,Я узнаю черты оседлостиСреди знамен, усталости и серости,Как среди красок черное лицо.Подрагивая на ходу, выдавливая взгляды,В мгновения запаздывающие вглядываясь,Как люди по трамваям в ватниках,Я и в движении на якоре.Разросшееся раньше убираю,Сворачиваю устремленья, как газетыИ скверы, пыльные, как лето,Тоскливо спят в кольце трамвайном.Лишь движется твое лицо, и руки, как две лентыВ пределах скверов и трамвайных остановок,И эти ощущения как новость,Как одичалость, счастие и верность.
Проваливаясь в небытие,Я узнаю черты оседлостиСреди знамен, усталости и серости,Как среди красок черное лицо.Подрагивая на ходу, выдавливая взгляды,В мгновения запаздывающие вглядываясь,Как люди по трамваям в ватниках,Я и в движении на якоре.Разросшееся раньше убираю,Сворачиваю устремленья, как газетыИ скверы, пыльные, как лето,Тоскливо спят в кольце трамвайном.Лишь движется твое лицо, и руки, как две лентыВ пределах скверов и трамвайных остановок,И эти ощущения как новость,Как одичалость, счастие и верность.
В РигеОрган, чередующий муки,И вроде совсем любовь.Кафе и соборы, как мухи,И трески разорванных слов.На этих старинных проулкахЗастывшая статуей сна,Ты вяжешь притворство из звуков,Созвучное вязкости дня,Косые проулки в просветах,Негрубая яркость цветовОдежды, пропахшей рассветом,И руки длиннее мостов.Как музыка тонкие тениИ шевеленье шагов,Белья кружевное движение,Спадающего с куполов.Разъезды всегда, как похмелье,И было иль не было все,Быть может, за замкнутой дверьюСвершалось притворство мое.Звонков отрешенных гуденье,Спокойствие вязкое слов.Как глупо искать продолженьеИстории прошлых веков.
Орган, чередующий муки,И вроде совсем любовь.Кафе и соборы, как мухи,И трески разорванных слов.На этих старинных проулкахЗастывшая статуей сна,Ты вяжешь притворство из звуков,Созвучное вязкости дня,Косые проулки в просветах,Негрубая яркость цветовОдежды, пропахшей рассветом,И руки длиннее мостов.Как музыка тонкие тениИ шевеленье шагов,Белья кружевное движение,Спадающего с куполов.Разъезды всегда, как похмелье,И было иль не было все,Быть может, за замкнутой дверьюСвершалось притворство мое.Звонков отрешенных гуденье,Спокойствие вязкое слов.Как глупо искать продолженьеИстории прошлых веков.
«Так много ртов и так немного пищи…»Так много ртов и так немного пищи.Во ртах, как ролик, катится напев,За окнами пурга, в ней бьется пепелище,И в окна кто-то смотрит, отупев.Я брошу все и выйду, и присяду,Обступит окнами глаза слепящий снег,Я буду сине и смешно из садаГлядеть в глаза за окна, спрятав смех.Грешно подумать, я хотел отмщенья,Себя измучить, вывернуть и сдатьИм, как пальто. Так только отпущеньеПриходит в комнаты, и музыка под стать,Она обсела все углы и плачетПьяниссимо и тонко, как фарфор,Я с ней уйду, не глядя, наудачу,И в спину нам уставится укор.
Так много ртов и так немного пищи.Во ртах, как ролик, катится напев,За окнами пурга, в ней бьется пепелище,И в окна кто-то смотрит, отупев.Я брошу все и выйду, и присяду,Обступит окнами глаза слепящий снег,Я буду сине и смешно из садаГлядеть в глаза за окна, спрятав смех.Грешно подумать, я хотел отмщенья,Себя измучить, вывернуть и сдатьИм, как пальто. Так только отпущеньеПриходит в комнаты, и музыка под стать,Она обсела все углы и плачетПьяниссимо и тонко, как фарфор,Я с ней уйду, не глядя, наудачу,И в спину нам уставится укор.
«Разрезы листьев, бульканье воды…»Разрезы листьев, бульканье воды,Смешение и резкость, как усталость.Мне ничего в гостиной не осталось.Удары клавиш, как удар судьбы.Притворство, и натяжка, и привычкаТянуться без желания достать,Дотронуться без влажности и встать,Уйти, как вынырнуть, и соскользнуть вторично,И в слякоть лечь, и в жиже умереть,Прислушиваясь к долгим мукам плоти.А вычурность во мне черней дыры полотен,Замызганных от сотни раз глядеть.И снова резкость, как охрип зевкаУсталостью, венчанием конца.
Разрезы листьев, бульканье воды,Смешение и резкость, как усталость.Мне ничего в гостиной не осталось.Удары клавиш, как удар судьбы.Притворство, и натяжка, и привычкаТянуться без желания достать,Дотронуться без влажности и встать,Уйти, как вынырнуть, и соскользнуть вторично,И в слякоть лечь, и в жиже умереть,Прислушиваясь к долгим мукам плоти.А вычурность во мне черней дыры полотен,Замызганных от сотни раз глядеть.И снова резкость, как охрип зевкаУсталостью, венчанием конца.
Страницаиз11
СкороКнижный режим
