Иллюстратор Нина Балькина
Дизайнер обложки Владимир Коркунов
© Евгений Морозов, 2021
© Нина Балькина, иллюстрации, 2021
© Владимир Коркунов, дизайн обложки, 2021
ISBN 978-5-0055-4588-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
I
По дорогам светя, аж к сиденью приделанный точно…
По дорогам светя, аж к сиденью приделанный точно,с музыкальной загвоздкой в башке, где засветы резки,видишь срезы земли, километры неслыханной почвы,всё холмы-пироги над сметаной вечерней реки.
В трубометрах-китах и мостах, где лишь ветер да веселс муравьиною силой прикрученный с гайками дух —кружевное железо, крестцы напирающих чресел,подрывные следы циклопических крох и непрух.
Переспелая осень желтела, сжималась и сохла,прошерстила леса, оказалась дождливой стеной,и на лицах, готовых к разору, к уборчатным стёклам —ожиданье беды, ожидание казни самой…
Как мы встали в пути, где всё тихо да ветер не клюнет,занемела земля, затрещало сухое гнильё,и молчал я один, словно снега уже накануне,вспоминая, как имя, весеннее время твоё…
Этот город, собранный из окурков…Этот город, собранный из окурков,из камней – при помощи демиургов,добровольцев трудностей, ныне проданкапиталу уютной жизни – вот он.Обитатели зданий, срезая дорогу,говорят с осанкой, крепчают много,напоминая матросов без моря,потерпевших крушенье, что ли…В лицах, где опытный взгляд-заноза, —ожиданье праздника, передоза,игрищ с искрами, зрелищ, хлебищ,полуусталость от дел вообще лишь.Женщины, прячущиеся в наряды,девушки с трогательным «не надо»,яблоки-парни, подростки-взрывы,как вы ревностны, как вы живы.Глянь-поглянь, как всё это впору,размозжённым улицам. Этот городзаполняется ими, и как впервые —каждодневный шум и черты живые.И лишь са́мой ночью, когда зимоюпод столбом фонарным, подбитым тьмою,если будешь молча, почуешь может —ты внутри гиганта, что вымер всё же.Но когда бы здесь ни цвелось, ни прелось,его синь и зелень, цвета и серость,всё живут в тебе и свербят знакомоиз природы сердца, из чувства дома.Потому что телом, умом – подавно,ты к земле ребристой прикручен явно,потому что, как ни прощайся с нею,ты куда роднее, слабей – сильнее…
Этот город, собранный из окурков,из камней – при помощи демиургов,добровольцев трудностей, ныне проданкапиталу уютной жизни – вот он.
Обитатели зданий, срезая дорогу,говорят с осанкой, крепчают много,напоминая матросов без моря,потерпевших крушенье, что ли…
В лицах, где опытный взгляд-заноза, —ожиданье праздника, передоза,игрищ с искрами, зрелищ, хлебищ,полуусталость от дел вообще лишь.
Женщины, прячущиеся в наряды,девушки с трогательным «не надо»,яблоки-парни, подростки-взрывы,как вы ревностны, как вы живы.
Глянь-поглянь, как всё это впору,размозжённым улицам. Этот городзаполняется ими, и как впервые —каждодневный шум и черты живые.
И лишь са́мой ночью, когда зимоюпод столбом фонарным, подбитым тьмою,если будешь молча, почуешь может —ты внутри гиганта, что вымер всё же.
Но когда бы здесь ни цвелось, ни прелось,его синь и зелень, цвета и серость,всё живут в тебе и свербят знакомоиз природы сердца, из чувства дома.
Потому что телом, умом – подавно,ты к земле ребристой прикручен явно,потому что, как ни прощайся с нею,ты куда роднее, слабей – сильнее…
ГулУшибленный звоном, вытряхиваешься на балкон —воздух простужен по швам, и чуден гул,слышишь у-у между звёзд и тут понимаешь:ночь с воскресенья на понедельник…Ночь с воскресенья на понедельник – всё ещё город,зверь, готовый к прыжку, зверь отлежался,красным утром начнёт попадаться навстречу,борзеть, огрызаться, чесать неуклюжими лапами.Вылизаны гашёные улицы, открыты звонки,приняты улыбки на лицах, рассужены планы,запущен дубовый маховик лесной болтовни —будет неудобно и нужно, будет крохотно…Гул, который преследовал тебя не по дням,гул, отзывающийся, как медленное колесо,гул, какой набивался в углы-извилины,в карманы, в подмышки, в отапливаемой груди —ты будешь вибрировать так, как он запрещает,надсадно присутствует в сделанном сгоряча,в сказанном впопыхах, пропущенном между слов,честный, медвежий, прошлый, непоправимый.Ты ли сказал себе сам «я сделаю так» —сделаешь эдак и тут ещё удивишься.Будешь искать причины, пока не поймёшь:всё же не сам по себе ты, но просто гул.Гул, который построит электрические города,засветит в них улицы, посе́лит зазевавшихся людей,смешает и размозжит, напои́т обжигающим цветом,перессорит и раскидает за семь сотворённых дней…Но в ночь с воскресенья на понедельник, когда ещё город,он опять зазвучит по-свежему и с вышины,похмельная плоть обрастёт новизной и разумом,научит любви и добровольному хлебушку.Сердце, раскатанное на кухонной смерти-доске,блин с обожжёнными материками, просветами моря,замёрзший снегирь на дребезжащем кусту,осенняя прель над припасённой зеленью —все эти чувства, жалость к тому, что ужене отзывается и не гудит с надрывами,не остановят того, что должно пропитыватьв городе, в плоти, в уме, в иступлённом небе.От этого зуба, болящего прямо в небе,от нерва, дрожащего в охающей груди,от страха, радостно бьющегося в поджилках,не деться в тишь, не пригодиться по-своему…Будет стараться он тихо и надрываться,будешь выходить на балкон и ловить нутром,смекая охотничьим глазом, вдыхая звериным нюхоми говоря наобум: «Всё прошиблено гулом».
Ушибленный звоном, вытряхиваешься на балкон —воздух простужен по швам, и чуден гул,слышишь у-у между звёзд и тут понимаешь:ночь с воскресенья на понедельник…
Ночь с воскресенья на понедельник – всё ещё город,зверь, готовый к прыжку, зверь отлежался,красным утром начнёт попадаться навстречу,борзеть, огрызаться, чесать неуклюжими лапами.
Вылизаны гашёные улицы, открыты звонки,приняты улыбки на лицах, рассужены планы,запущен дубовый маховик лесной болтовни —будет неудобно и нужно, будет крохотно…
Гул, который преследовал тебя не по дням,гул, отзывающийся, как медленное колесо,гул, какой набивался в углы-извилины,в карманы, в подмышки, в отапливаемой груди —
ты будешь вибрировать так, как он запрещает,надсадно присутствует в сделанном сгоряча,в сказанном впопыхах, пропущенном между слов,честный, медвежий, прошлый, непоправимый.
Ты ли сказал себе сам «я сделаю так» —сделаешь эдак и тут ещё удивишься.Будешь искать причины, пока не поймёшь:всё же не сам по себе ты, но просто гул.
Гул, который построит электрические города,засветит в них улицы, посе́лит зазевавшихся людей,смешает и размозжит, напои́т обжигающим цветом,перессорит и раскидает за семь сотворённых дней…
Но в ночь с воскресенья на понедельник, когда ещё город,он опять зазвучит по-свежему и с вышины,похмельная плоть обрастёт новизной и разумом,научит любви и добровольному хлебушку.
Сердце, раскатанное на кухонной смерти-доске,блин с обожжёнными материками, просветами моря,замёрзший снегирь на дребезжащем кусту,осенняя прель над припасённой зеленью —
все эти чувства, жалость к тому, что ужене отзывается и не гудит с надрывами,не остановят того, что должно пропитыватьв городе, в плоти, в уме, в иступлённом небе.
От этого зуба, болящего прямо в небе,от нерва, дрожащего в охающей груди,от страха, радостно бьющегося в поджилках,не деться в тишь, не пригодиться по-своему…
Будет стараться он тихо и надрываться,будешь выходить на балкон и ловить нутром,смекая охотничьим глазом, вдыхая звериным нюхоми говоря наобум: «Всё прошиблено гулом».
Как облитые нефтью какою…Как облитые нефтью какою —сущей ночью, где осень да тьма,спят раздолья, холмы за рекою,спят дороги, деревья, дома.Под звездой, что всегда есть и будет,под крестами, где сырость да гладь,спят в земле осторожные люди,потому что положено спать.Надо думать, дубеть, видеть в оба,зачинаться, ковать медяки,чтоб, пробившись из са́мого гроба,средний палец стрелял из руки.Уязвлять эту жизнь перед теми,что, припомнив, сказать бы могли:«Он оставил имущество, семя,размышления, горку земли…»Нет вопроса важнее ответа,что не может когда-то быть дан, —не затем, что оставишь всё это,а за страх непонятливый сам.Страх, где кровь неизвестной орбиты,где, на осень смотря и листву,словно сонною ночью облитый,понимаешь, что всё наяву.
Как облитые нефтью какою —сущей ночью, где осень да тьма,спят раздолья, холмы за рекою,спят дороги, деревья, дома.
Под звездой, что всегда есть и будет,под крестами, где сырость да гладь,спят в земле осторожные люди,потому что положено спать.
Надо думать, дубеть, видеть в оба,зачинаться, ковать медяки,чтоб, пробившись из са́мого гроба,средний палец стрелял из руки.
Уязвлять эту жизнь перед теми,что, припомнив, сказать бы могли:«Он оставил имущество, семя,размышления, горку земли…»
Нет вопроса важнее ответа,что не может когда-то быть дан, —не затем, что оставишь всё это,а за страх непонятливый сам.
Страх, где кровь неизвестной орбиты,где, на осень смотря и листву,словно сонною ночью облитый,понимаешь, что всё наяву.
Голос ребёнкаКак вдохнёшь цветок, что уж свеж по виду,будто Бог его про́нял и уронил,что невольно чувствуешь, как ты выданс потрохами весь, что уродлив, гнил…Будет до́лог в будущем он, цветущий,что сейчас заметно, пусть и вчерне:много жести скрыто в нём, много прущейиз корней уверенности во сне.Умудрённой тверди твоей не слыша,в полудетском смехе забился он,много скрыто зёрнышек в нём и вспышекиз отборных горлышек и имён.Словно ангел, вылупившись из света,не дышал спасенья ни одного,в первый раз глазами обвёл планету,и в глазах – счастливое ничего…И ни рок, ни зависть, но ярко вспыхнув,как макнули тебя с головой во тьму,ты у врат его замираешь тихо,не позвав, но просто придя к нему.
Как вдохнёшь цветок, что уж свеж по виду,будто Бог его про́нял и уронил,что невольно чувствуешь, как ты выданс потрохами весь, что уродлив, гнил…
Будет до́лог в будущем он, цветущий,что сейчас заметно, пусть и вчерне:много жести скрыто в нём, много прущейиз корней уверенности во сне.
Умудрённой тверди твоей не слыша,в полудетском смехе забился он,много скрыто зёрнышек в нём и вспышекиз отборных горлышек и имён.
Словно ангел, вылупившись из света,не дышал спасенья ни одного,в первый раз глазами обвёл планету,и в глазах – счастливое ничего…
И ни рок, ни зависть, но ярко вспыхнув,как макнули тебя с головой во тьму,ты у врат его замираешь тихо,не позвав, но просто придя к нему.
Сколько в этом краю не в порядке…Сколько в этом краю не в порядке —несчастливых, убогих, кривых,как прекрасны газоны и грядки,как усердны усилия их.Средь веселий и праздников грубых,в пору пахоты и борозды —нелюбимых, безвестных, беззубых —голоса благородной беды.Ты, столица окраин дремучих,где заблудшие дети твои,самых горьких своих, самых лучшихнаучи, как им есть, напои.Я люблю, как сквозь прах, как из почвыв самый верх, где цветёт синева,сквозь асфальт, бесконечно и прочно,пробивает дорогу трава.Как самой же себе помогая,рвясь из сил, изо всех пуповин,разгибается сила тугаячеловека – из зверских руин.Как грустит он живучею ивой,как повсюду, куда ни гляди —этот край, это свет несчастливый,эта тёплая память в груди.
Сколько в этом краю не в порядке —несчастливых, убогих, кривых,как прекрасны газоны и грядки,как усердны усилия их.
Средь веселий и праздников грубых,в пору пахоты и борозды —нелюбимых, безвестных, беззубых —голоса благородной беды.
Ты, столица окраин дремучих,где заблудшие дети твои,самых горьких своих, самых лучшихнаучи, как им есть, напои.
Я люблю, как сквозь прах, как из почвыв самый верх, где цветёт синева,сквозь асфальт, бесконечно и прочно,пробивает дорогу трава.
Как самой же себе помогая,рвясь из сил, изо всех пуповин,разгибается сила тугаячеловека – из зверских руин.
Как грустит он живучею ивой,как повсюду, куда ни гляди —этот край, это свет несчастливый,эта тёплая память в груди.
Время для двоихНаверно, потом про кого-то скажут:«Они жили-пе́режили-не выдержалилихву-эпоху, зубастого папу,дребезжащую крышу, полуденный дождь…»Но когда, зажатый меж сосной и плесенью,меж звездой и раковиной пространства,молчишь полусотню, сотню, две сотни…Тогда понимаешь, что говорят о тебе.Тогда вспоминаешь, что уже при светепахло купленной гарью, и снулые лицаговорили о прошлом с такой же лёгкостью,заблудившись в извилинах настоящего.Изо всех газет, экранов, скороварокзаголовки успехов – козлиная песнь —сообщали о том, как свежо и правильно,стыдно, по-честному и безденежно…О пионер, я вижу, как у тебяна губах надувается бабл-гам,лопается на розовые конфетти,и сыплются циферки и упрёки…Эта эпоха измельчавших слонов,догоняющих паровозов, нерворемонтовзадохнулась в волокнах электронных портянок,пластмассовых нужд, газированной прибыли.Может, так про́сто кончилось детство,и ангел-старатель отстранился на небо,а может, какая-то шестерёнкав механизме планеты сломила зуб…Но лица людей, в которых смешалисьскуластые степи, большеглазые реки,первобытные небеса, уютные логова —смотрят по-взрослому, норовят постареть.В этот момент уж доезжаешь —что нет никакой новизны-эпохи,не ждущих минут, отточенных планов,проверок на резвость, перебоев в пути…Просто два острова в океане,со взорванными корнями, дрожат на плаву:с одного из них – ты, норовящий в воду,на другом – тот, кто ближе и любит тебя.Когда они сталкиваются, вы меняетесьпараллельными сушами, вы гоститедруг у друга, перепрыгиваяс острова на остров, из мира в мир.Но едва растревожится непогода,и безумные всплески разинут бездну —каждый из вас остаётся порозньна привычной суше, на своём куске…В венозном воздухе рождаются звёзды,что-то говорят, что-то происходит,хоть, по сути, мало, что есть на свете,кроме памяти, происходящей в вас…Земля, которой вы обречены,не доставшееся небо, дикие хлопоты,обустройство песка, камней и воздуханикогда не смогут сравниться с тем,что её голова – на твоей груди,и ты просто гладишь распущенные волосы,и шепчешь о том, что, как бы то ни было,вы вечно будете, переживёте…
Наверно, потом про кого-то скажут:«Они жили-пе́режили-не выдержалилихву-эпоху, зубастого папу,дребезжащую крышу, полуденный дождь…»Но когда, зажатый меж сосной и плесенью,меж звездой и раковиной пространства,молчишь полусотню, сотню, две сотни…Тогда понимаешь, что говорят о тебе.Тогда вспоминаешь, что уже при светепахло купленной гарью, и снулые лицаговорили о прошлом с такой же лёгкостью,заблудившись в извилинах настоящего.Изо всех газет, экранов, скороварокзаголовки успехов – козлиная песнь —сообщали о том, как свежо и правильно,стыдно, по-честному и безденежно…О пионер, я вижу, как у тебяна губах надувается бабл-гам,лопается на розовые конфетти,и сыплются циферки и упрёки…Эта эпоха измельчавших слонов,догоняющих паровозов, нерворемонтовзадохнулась в волокнах электронных портянок,пластмассовых нужд, газированной прибыли.Может, так про́сто кончилось детство,и ангел-старатель отстранился на небо,а может, какая-то шестерёнкав механизме планеты сломила зуб…Но лица людей, в которых смешалисьскуластые степи, большеглазые реки,первобытные небеса, уютные логова —смотрят по-взрослому, норовят постареть.В этот момент уж доезжаешь —что нет никакой новизны-эпохи,не ждущих минут, отточенных планов,проверок на резвость, перебоев в пути…Просто два острова в океане,со взорванными корнями, дрожат на плаву:с одного из них – ты, норовящий в воду,на другом – тот, кто ближе и любит тебя.Когда они сталкиваются, вы меняетесьпараллельными сушами, вы гоститедруг у друга, перепрыгиваяс острова на остров, из мира в мир.Но едва растревожится непогода,и безумные всплески разинут бездну —каждый из вас остаётся порозньна привычной суше, на своём куске…В венозном воздухе рождаются звёзды,что-то говорят, что-то происходит,хоть, по сути, мало, что есть на свете,кроме памяти, происходящей в вас…
Земля, которой вы обречены,не доставшееся небо, дикие хлопоты,обустройство песка, камней и воздуханикогда не смогут сравниться с тем,что её голова – на твоей груди,и ты просто гладишь распущенные волосы,и шепчешь о том, что, как бы то ни было,вы вечно будете, переживёте…
Я подвесился так, что поймать не могли…Я подвесился так, что поймать не могли,и болтался в ночи, не касаясь земли,прощевая: «пока, мол, привет ли»,делал вжики и мёртвые петли.За луною, за тою её стороной,я блевал кровозвёздами в бездне честно́й,прямотолками, и каждочаснобыло ссыкотно, поздно и классно.Крахолёт мой, постывшая гордость моя,вот бы отдыха-смеха да нюха-житья,пусть, и где этот звон, если глухо,не прошарить хозяину нюха.За дыханье, вобравшее лиственный лес,и за небо, в котором что Бог, то он безмозгового отцовства, но просто —сын беды, обитаемый остов,я держусь по натянутой нити дождяза покатую землю, по небу идя,я всё помню всей мыслью простою,что живу и как смерти не стою.Я подвесился так, но спустился звеняпрямо в дождь за окном, разбудивший меня,прямо в явь, где так сонно и сновая б не сбылся, не сделал такого…Уж черешня ты, жизнь моя, не отвали,хороша ли, плоха, а что ничто – без земли,и когда её сдавишь в ладони —самый сок, самый свет в телефоне.Ты звонись, ты зови мне почаще давай,ты ночуй в голове мне, ты в сердце дневайгрустно – весело, призрачно – здешне,ты живи просто, если черешня…
Я подвесился так, что поймать не могли,и болтался в ночи, не касаясь земли,прощевая: «пока, мол, привет ли»,делал вжики и мёртвые петли.
За луною, за тою её стороной,я блевал кровозвёздами в бездне честно́й,прямотолками, и каждочаснобыло ссыкотно, поздно и классно.
Крахолёт мой, постывшая гордость моя,вот бы отдыха-смеха да нюха-житья,пусть, и где этот звон, если глухо,не прошарить хозяину нюха.
За дыханье, вобравшее лиственный лес,и за небо, в котором что Бог, то он безмозгового отцовства, но просто —сын беды, обитаемый остов,
я держусь по натянутой нити дождяза покатую землю, по небу идя,я всё помню всей мыслью простою,что живу и как смерти не стою.
Я подвесился так, но спустился звеняпрямо в дождь за окном, разбудивший меня,прямо в явь, где так сонно и сновая б не сбылся, не сделал такого…
Уж черешня ты, жизнь моя, не отвали,хороша ли, плоха, а что ничто – без земли,и когда её сдавишь в ладони —самый сок, самый свет в телефоне.
Ты звонись, ты зови мне почаще давай,ты ночуй в голове мне, ты в сердце дневайгрустно – весело, призрачно – здешне,ты живи просто, если черешня…
Пьяный, бредущий ночною зимой…Пьяный, бредущий ночною зимойверной кривою из дома домой,бьётся в подъезды и в окна орёт,автопилот его сломанный врёт…Житель Задро́чинска, сбившийся с трассы,все у него подлецы, гондурасы,всё не найдёт он двери́ под ключи —пьяный, ночующий прямо в ночи.Как он качаясь, сгибаясь в дугу,след оставляет на диком снегу,как он с щетиной и криком во ртупереливается в лунном свету…Что его гонит дорогой такою,кто научил, что в ночи нет покоя?Сердце разбил он под звёздной рекой —кто его выпустил, что он такой?И в этой пьяной его кривизне,невыносимости, крике, винеты, как почувствовав что-то родное,скажешь, что это живёт и во мне…Ты ведь до лета ночуешь зимой,ты, если холодно, хочешь домой,ты исчезаешь средь ночи и сна —кто-то глядит на тебя из окна.
Пьяный, бредущий ночною зимойверной кривою из дома домой,бьётся в подъезды и в окна орёт,автопилот его сломанный врёт…
Житель Задро́чинска, сбившийся с трассы,все у него подлецы, гондурасы,всё не найдёт он двери́ под ключи —пьяный, ночующий прямо в ночи.
Как он качаясь, сгибаясь в дугу,след оставляет на диком снегу,как он с щетиной и криком во ртупереливается в лунном свету…
Что его гонит дорогой такою,кто научил, что в ночи нет покоя?Сердце разбил он под звёздной рекой —кто его выпустил, что он такой?
И в этой пьяной его кривизне,невыносимости, крике, винеты, как почувствовав что-то родное,скажешь, что это живёт и во мне…
Ты ведь до лета ночуешь зимой,ты, если холодно, хочешь домой,ты исчезаешь средь ночи и сна —кто-то глядит на тебя из окна.
Страницаиз14
СкороКнижный режим