3
Дома я с разбегу бросился на диван. Взглянул на календарь напротив: ба, да сегодня же суббота! Совсем вылетело из головы. Обычно жду этого дня с нетерпением, а нынче даже не вспомнил. Я мгновенно развеселился – внутренне высоко подпрыгнув. Через час приедет Алиса и привезет Варьку!..
Повалявшись всего несколько минут, сорвался в магазин – за вкусненьким к чаю и обязательным подарком.
Алиса не опоздала – она никогда не опаздывала.
Выглядела моя бывшая подруга жизни великолепно. Так же недоступна, что и пятнадцать лет назад, когда я засматривался на нее в классе. Так же равнодушна, как в те годы, что мы были вместе и я пытался хоть чуть-чуть ее оживить. Жемчужно-серое шелковое платье оттеняли бусы из полосатого оникса – видно, решила побыть женщиной, порадовать мой холостяцкий глаз. (Как бы не так: мой! – тут же возразил сам себе. Явно, на свидание намылилась.)
– Папка, папочка!
Варежка повисла у меня на шее. Один своим прикосновением она отогнала прочь весь негатив, скопившийся за неделю. И хроническую усталость, и сегодняшний экстаз детоубийцы, и зловещие слова тетки в метро.
– Привет, моя славная! Соскучилась? А у меня для тебя сюрприз. Беги в комнату, сразу увидишь!
Это традиция: Варька знает, что у меня ее всегда ждет новая игрушка или книжка. За это она дает мне возможность посидеть с ее мамой четверть часа на кухне, перебрасываясь ничего не значащими фразами.
– Ну, как ты?
Стандартный вопрос, который я задаю, снимая с плиты кофе. Стоя к ней спиной, ожидая услышать такое же стандартное «нормально».
– Ты знаешь, неважно.
От удивления я чуть не выронил кофейник.
– Что случилось?!
Если Алиса говорит, что не все в порядке – произошло нечто катастрофическое.
– Меня беспокоит Варька. С ней творится что-то странное.
– Что именно?
Я весь напрягся, даже заболело под ложечкой.
– Она стала очень забывчивой. То и дело словно отсутствует. А вчера потеряла сознание на прогулке в детском саду. Мне рассказала воспитательница. Это ведь не нормально, когда ребенок в шесть лет ни с того ни с сего падает в обморок?
– Надо срочно отвести ее к врачу.
Алиса согласно кивнула. Потерла висок, словно у нее разболелась голова.
– Да, конечно. У врача мы уже были. Он посоветовал пройти полное обследование. С понедельника начинается морока: одних анализов сорок штук, черт бы их всех побрал. Как ты думаешь, у нее ведь ничего серьезного?..
Она заразила меня своим беспокойством. Моя железная леди паниковала, паниковала отчаянно, хоть и старательно пыталась этого не показать. Чтобы рассеять ее страх (и свой тоже), я выдал как можно беспечнее:
– Уверен, что у Варежки все в порядке. У нее ничего не болит. А насчет обмороков и всего остального – так она просто очень быстро растет. Организм не успевает подстраиваться – только и всего. Так бывает!
Алиса кивнула, тремя глотками выпила свой кофе и встала. На лицо ее вернулось обычное деловито-холодное выражение.
– Ты меня успокоил, спасибо. Ну, до завтра!
Я проводил ее до двери, скользнул губами по холодной и гладкой, словно искусственной, коже щеки.
Вернувшись на кухню, выпил залпом стакан воды, шагнул к окну и вжался лбом в стекло – так, что оно заскрипело. «Господи, пожалуйста, пусть все будет нормально. Господи, если ты есть, неважно какой – игрок, сумасшедший гений или экспериментатор – будь человеком. Пусть мои слова окажутся истиной, а беспокойство Алисы – паранойей. Пусть минует мою Варьку страдание, пусть даже тень боли не коснется ее светлой макушки. Пусть лучше я заболею, или даже умру – только бы не ей…»
– Пап, ты зачем со стеклом целуешься?
Варька, застыв в дверях, с любопытством меня разглядывала. Косички, аккуратно затягиваемые каждый раз Алисой, успели растрепаться. Видимо, на ее волосы так действовала атмосфера моего дома. У себя дома или в детском садике они могли вести себя прилично в течение всего дня, но стоило ей оказаться в моей холостяцкой хатке, как с первых минут волосы начинали капризничать, косички лохматились, и пряди торчали во все стороны.
– Папа просто задумался, маленькая. Иди сюда – я покажу тебе наш город с высоты двенадцатого этажа.
Варежка фыркнула.
– Он скуффный и серый, и всегда одинаковый. Не хочу на него смотреть! Да и видела я сто раз.
Тем не менее, она подгребла ко мне, и я поднял ее на руки.
– Конечно, видела, но он потихоньку меняется. Не совсем одинаковый. Смотри, вон тот дом, за три от нашего, стали красить в голубой цвет. Совсем, как у тебя!
Варька маленькая и теплая, и словно пропахшая насквозь смешными детскими снами и любимым малиновым вареньем – так, что хочется ее укусить.
– И не как у меня! Ничего даже общего. У меня светло-голубой, нежно-голубой, как цветочек. Не видишь разве?
Она ткнула пальцем в стекло. Год назад Варьке пришла в голову гениальная идея раскрасить уныло-серый пейзаж за окном. Понимая, что мама вряд ли это одобрит, создала свой шедевр у меня на кухне, с помощью гуаши и фломастеров. Трудилась несколько часов, с ног до головы перемазавшись в краске, пыхтя, сердясь, что стоит отодвинуться – и раскраска домов и сами дома за окном перестают совпадать… В итоге – половина окна теперь переливалась яркими цветами: стены зданий напротив стали зелеными, голубыми и оранжевыми, а полоска неба над ними – ярко-синей. Вторую половину она оставила нетронутой – видно, надоело это занятие (лукаво объяснив, что нужно же папе знать, идет на улице дождь или снег, или там сухо).
– Да, ты права. У тебя не в пример лучше. Хорошую идею – раскрашивать дома и заборы в яркие краски – как всегда опоганили: когда краски слишком яркие, они неживые. Кажется, что живешь не в жизни, а в кукольном театре.
– В плохом кукольном театре, – поправила меня Варежка. – В хорошем я бы жить не отказалась.
(И это при том, что ни хорошего, ни плохого мы с ней не видели – разве что на картинке в книжке.)
– Умница. Верная поправка! Ты ведь у меня умница, правда?
Варька важно кивнула. Мы смотрели в окно – в прозрачную его половинку. Дочка прижималась лбом к моему подбородку, щекоча кожу легкими прядями, выбившимися из косичек. У моей принцессы волосы светлые и очень тонкие, как пух. Потому косички – словно два крысиных хвостика с тяжелыми зелеными бантами. А выбившиеся прядки образуют вокруг головы облако или перекати-поле (смутно, впрочем, представляю, что это есть такое). Упрямо выступающая нижняя губа и длинная шея – от Алисы. Нос короткий и подвижный, зубы редкие и большие – от меня. Никого не обидела, ни маму, ни папу…
– Смотри, – я вел по стеклу пальцем, а она следила за ним чуткими зрачками, – наш город не всегда был таким серым и скучным, как теперь. Когда-то вон то здание, что сейчас завалено грудами мусора, было стройным и белоснежным. Вокруг него росли деревья – целый парк с прудом, в котором плавали утки. Дети кормили их хлебными крошками, и они не боялись людей и подплывали близко-близко…
И это был ритуал: я рассказывал о «прежнем», то повторяясь, до добавляя новые детали, а Варежка слушала с неослабевающим интересом.
– Ты это вправду видел, пап? Я тебе верю, конечно. Но верится с трудом. Наверное, потому что сейчас здесь все так… – не сумев подобрать нужного слова, она сморщилась и пошевелила плечом.
– Я сам не видел, я родился позже. Видел открытки, фотографии. И еще мне рассказывали мои мама и папа. Они и кормили тех самых уток белым хлебом… Но, знаешь ли ты, как тебе повезло? Когда я был маленьким, как ты, все вокруг выглядело намного хуже. И еще все время было темно.
– Но и сейчас все время темно! Светло только в домах.
– Тогда было гораздо темнее. Сейчас сумрак, а тогда было темно, как по ночам.
– А почему раньше было светло, было солнце, а потом оно пропало?
– Я уже говорил тебе. Наша Земля столкнулась с другой планетой.
– А как звали ту планету?
– Немезида. Она была маленькая, гораздо меньше Земли. Ударилась о Землю и взорвалась, стала пылью. Вся эта пыль повисла в воздухе и закрыла от нас Солнце. И стало совсем темно.
– Даже днем?..
– И днем.
– И утром?
– И утром.
– А как вы тогда в детский сад просыпались? И в школу?..
– Меня мама будила. И еще у всех были фонарики. Выходя на улицу, люди зажигали их, чтобы видеть дорогу.
– Как светлячки в ночи – помнишь, в той книжке?.. Красиво.
– Красиво… У кого-то были беззвучные фонарики, а у кого-то жужжащие, которые нужно было все время нажимать рукой. Они работали без батареек и поэтому очень ценились. Их даже воровали друг у друга, как кошельки.
– Воровали? Это плохо. А жужжащий и светящийся человек – совсем как жук, – обрадовалась она. – Смешно! Жу-жу-жу, жу-жу-жу, я с фонариком брожу!..
– Да, смешно. Только тогда люди редко смеялись. Было еще и холодно…
Я сказал это, и в уме выстроились воспоминания. Столь убогие и неприглядные, что обычно держал их похороненными, зарытыми глубоко-глубоко. Но порой – как сейчас – с упорством зомби они подымались из своих могил.
…Тогда было не только темно и холодно, но и голодно. И страшно. Утро не отличалось от вечера, а день от ночи. Я помню тесную общагу, полную гомонящих жильцов, помню вечный запах гари, хлорки и нищеты. Чаще всего почему-то вспоминается жестяной таз на общей кухне, где меня мыли красные распухшие руки матери с уродливо выпуклыми ногтями. Мимо таза сновали люди с серой кожей, серыми волосами и неживыми глазами. Самое сильное ощущение детства – жгучий стыд, а еще зуд и мурашки, бегущие по голой спине. И наплывы страха – им заражали жильцы, когда по коридорам общаги разносился деревянный стук сапог «психического контроля». Тогда я не знал, конечно, кто эти мрачные вооруженные люди и кого они высматривают, но леденел вместе со всеми.
Наверное, на самом деле прошлое не было столь отвратительным, как представляется мне теперь. Все события раннего детства видятся сквозь призму неотвязной темноты и нищеты, но ведь было и что-то хорошее. Разве не в хорошую минуту мои родители зачали меня? Не для того ведь только, чтобы им выделили отдельную отапливаемую комнатушку в общежитии…
Куда-то меня не туда занесло. Я тихонько щелкнул Варьку по любопытному носу и бодро заключил:
– В общем, сейчас значительно лучше! Мы ведь даже можем иногда видеть солнце.
– Да, – Варежка почесала нос. – Я его видела целых четыре раза! Правда, первый раз помню плохо – я тогда только что родилась. Мне мама рассказывала. А ты, пап, помнишь этот день?
– Конечно, родная. Тогда жители нашего города видели солнце впервые за три года. Все высыпали на улицу. Правительство объявило внеочередной выходной. Все ликовали, обнимали друг друга, плакали от счастья. А у нас с мамой была двойная радость: на свет появилась ты. Я приехал к маме в больницу с огромным букетом цветов. Цветы были дорогущие, еще дороже, чем сейчас – ведь оранжерей было мало. То ли дело прежде!..
– А как было прежде?
– Тогда цветы растили не в домах, а на улице, в садах. А некоторые росли сами – на лугах и полянках. Ты же видела в книжках. Их и покупать не надо было – просто рви и дари… Я купил бордовые розы и белые лилии. Меня долго не пускали к тебе и маме, но я сумел прорваться. Мы стояли рядышком у окна, я держал тебя на руках – ты была легкая-легкая. Солнечный лучик гладил тебя по лбу и щекотал ресницы, и ты улыбалась. Так что, ты – наше солнечное сокровище.
Я чмокнул ее в макушку и опустил на пол.
– А вы были очень счастливы с мамой?
– Конечно.
Знаю, что врать нехорошо, и детям особенно, но очень не хотелось портить светлый настрой разговора.
Варька сморщила нос. Серые, усыпанные веснушками глаза буравили меня с подозрением. Да, глаза ее сплошь в веснушках – во всяком случае, мелкие рыжие пятнышки на жемчужном фоне радужек кажутся мне веселыми весенними отметинками.
– А почему вы тогда никогда не смеялись с ней вместе?
Надо же – кроха, а уловила самое главное.
– Смеялись. Просто ты не видела. Смеялись, когда читали смешные книжки, смотрели смешные фильмы… – Искусством красивого вранья я не владею, поэтому вплетаю крупицы истины: – Твоя мама умеет радоваться, правда-правда. Видела бы ты ее на стадионе! Ничего страшного, что дома у нее не всегда получается. Это дело наживное – ведь рядом с ней хорошая наставница.
– Это кто?
– Ты!
Варежка радостно залилась.
– Слушай, пап, а почему ты не смог научить ее чаще смеяться и радоваться – когда мы все жили вместе?
– Ну, я ведь родился, когда было темно. А ты – вместе с солнцем. К тому же у меня нет твоего терпения. И мне самому предстоит многому от тебя научиться.
– Чему, например?
– Ну… есть лимоны не морщась.
– Это неправильный пример! – Варька пихнула меня кулачком в бок. – И вообще, мне тоже кисло, просто я мужественно терплю.
– Значит, ты очень мужественная?
– Конечно, – она важно кивнула.
– А разве мужественные девочки боятся щекотки?
Я грозно надвинулся на нее. Варежка завизжала и кинулась прочь в комнату. Дав ей фору ровно в две секунды – так у нас заведено, я настиг ее и, дьявольски хохоча, закинул на диван. Щекотал, пока она, всхлипывая от смеха, не взмолилась о пощаде…
– Папка, ты сегодня такой водопадный!..
– Ага! Водопадный. Отпадный!..
Варька любила делить людей на «наземных», «подводных», «заоблачных», «пустынных» и прочее: то была ее маленькая фишка. В этой градации я был то «лесным» (когда рассказывал что-нибудь интересное), то «болотным» (уставшим и вялым после работы), то «подземным» (хранящим какую-то тайну, которую нельзя знать детям). А также «занебесным», «вулканическим», «собакогоночным»… всех и не упомнишь.
После развода стал почти исключительно «водопадным» – ведь каждая встреча с ней теперь – шумная и неуемная радость.
Потом мы валялись на паласе (жутко пыльном – хорошо, что Алиса не видела!) и рассматривали книжку с картинками, которую я купил ей сегодня. Варька прижимала к груди розового бегемота (или носорога? – вечно их путаю), купленного в прошлые выходные, ласково покусывая круглое ушко. Не умея еще читать, она любовалась садами и замками, всадниками и драконами. Все по-настоящему красивые книжки – старые, изданные до Катастрофы. Многие годы людям было вообще не до чтения. А сейчас расплодившиеся, как грибы-поганки, издательства печатают в основном газеты, учебники, да комиксы – для повышения настроения. Ни сказок, ни стихов, ни старинных романов в нашем мире больше нет. Если, конечно, не жаль потратить астрономическую сумму на раритет в выцветшей обложке, чудом не сгинувший в печке во времена тотальных холодов. Мне – не жаль…
Варька задержалась взглядом на картинке, где перед светловолосой девушкой в длинном платье склонил голову величественный единорог.
– Расскажи мне про них, папа.
Чуть поломавшись, я приступил к изложению, стараясь не заглядывать в текст, но черпать из своей богатой фантазии:
– Это единорог, древнее чудесное животное. Увидеть его удается лишь немногим счастливцам. А погладить – почти никому. Он подходит только к юным прекрасным девушкам, невинным и чистым душой.
– А как же страшненькие?
– Что – страшненькие?
– Ну, им же, наверно, обидно, что он приходит только к красавицам. Мне на их месте точно обидно было бы! Скажи, а ко мне бы он подошел?
– К тебе – непременно! – заверил я ее. – А к страшненьким… Думаю, к ним он тоже может придти, если у них доброе сердце. Ведь душа важнее лица, верно?
Варежка энергично закивала.
– Так вот. Единорог приходит к девушке, невзирая на ее внешность. Ведь он видит, какая она на самом деле – внутри. Он склоняет перед ней свою гордую голову, и девушка расчесывает его белоснежную гриву. А потом она музицирует для него…
– Музи… что?
– Ну, играет на музыкальном инструменте. На флейте или лютне.
– Понятно. А потом?
– Что потом?
– Ну, какой же ты непонятливый! Что они делают после того, как она причешет его и сыграет?..
– Они гуляют по лугам и полям и собирают цветы.
– Единорог умеет рвать их копытами? Вот умница. А еще?
– Он рвет их своими белыми зубами и складывает к ногам девушки. А еще…
Я старательно напряг мозги, пытаясь вспомнить, чем еще занимались средневековые девицы. Ничего путного в голову не приходило, а лезть за советом в книжку было стыдно. Я неуверенно промямлил:
– Еще они вышивали и танцевали на балах.
Лицо Варьки удивленно вытянулась, а затем она затряслась в хохоте.
– Ну, ты даешь, папка! Единорог вышивает и танцует! Класс!! Я тебе ни капельки не верю, ну вот ни настолечки!.. – Она показала пальцами расстояние размером с блоху. Затем поинтересовалась мечтательно: – А ездить на себе верхом он ей позволял?
– Конечно, нет, – на этот раз я был уверен в ответе. – Да она и не посмела бы об этом просить. Единорог – священное животное.
– Фу, как скучно. Кататься на нем нельзя, играть он не умеет… Только кланяется и цветы собирает. Мои волки в сто раз лучше!
– Какие такие волки?
Она зажала рот ладошкой, словно выболтала страшную тайну. А потом обреченно помахала ею и вздохнула.
– Ладно уж, скажу. Но только, чур – никому ни слова. Даже маме. Обещаешь?
– Я нем, как замороженная рыба.
Я провел пальцами по губам, застегивая их на невидимую молнию.
– У меня есть два волка – черный и белый. И они всегда со мной. Они гораздо лучше, чем этот единорог из книжки. Они играют со мной и катают на спинах. Шерсть у них длинная, теплая и пушистая. Теплее, чем у него! – Она потрясла розового бегемота. – У черного волка глаза желтые, как солнце, а у белого голубые, как… как небо в книжке. Жаль, что ты не можешь их видеть! Я их очень-очень люблю.
– Неужели ты любишь их больше, чем нас с мамой? – захотелось мне ее поддеть.
Варька отнеслась к моему вопросу на редкость серьезно. Она думала не меньше минуты, опустив глаза и шевеля губами.
– Я не знаю, пап. Только ты не обижайся, ладно? Просто они ведь со мной всегда. Даже когда я сплю или когда я в детском садике. А вы нет. Но вас с мамой я тоже очень люблю!
Меня слегка покоробило, что я для нее равнозначен каким-то мифическим четвероногим. Поэтому следующий вопрос вышел сухо-насмешливым:
– Ну, и где же они сейчас, твои волки? Если они все время с тобой, то должны быть в этой комнате.
– Они не в комнате. Они тут.
Варежка дотронулась до своей груди.
– Как же они могут катать тебя на спинах, если сами находятся в тебе?..
Она вздохнула – совсем как взрослая перед неразумным ребенком.
– Ну папа, почему ты не понимаешь? Почему нужно все тебе объяснять? Как маленькому, честное слово… – Она огорченно покачала головой. – Ладно, попробую еще раз. Только если ты не поймешь, я не виновата. Вот смотри: есть я. Два уха, голова и ноги. И эта «я» сидит сейчас с тобой рядом. А внутри меня есть еще одна – та, что думает и чувствует. А еще там есть два волка. Понял?
– Понял, – мне удалось сдержать ироническую улыбку. – А у той, что внутри, тоже есть уши и ноги?
– Конечно, пап. Она же – это и есть я.
– Уфф, Варька, по-моему, пора спать. А то ты меня совсем запутаешь. Здесь – ты, там – ты… А ну-ка, чистить зубы и в кровать! И чтобы с утра ты была одна-единственная и целая, а не одна в другой, как матрешка.
Надув губы, Варька молча прошествовала в ванную, а оттуда к себе в кровать. Натянула пижаму и, обиженно сопя, забралась под одеяло. Когда я выключил свет и подошел, чтобы поцеловать ее в лоб, тихонько попросила:
– А ты можешь и им пожелать спокойной ночи?
– Твоим волкам?
– Да.
– Я бы пожелал, но я даже не знаю, как их зовут. А желать спокойной ночи без имени невежливо – они могут обидеться.
– Их так и зовут: Белый Волк и Черный Волк. Теперь пожелаешь?
– Хорошо, малышка, – я тихонько подул ей на правое веко, и оно послушно опустилось. – Спокойной ночи, Белый Волк. – Затем пришел черед левого. – И тебе, Черный Волк, добрых снов. Ты довольна, Варежка?
– Да, пап, спасибо, – пробормотала она с закрытыми глазами. – Они правда-правда очень хорошие. Они меня защищают, они дерутся с тигром, который меня иногда грызет…
– С тигром? Он тоже внутри тебя?
– Да… – она прошелестела это еле слышно, засыпая.
– Ладно, расскажешь о тигре завтра. А теперь – крепко спать до утра.
– Нет, пап… не расскажу… Он слишком страшный…
Она свернулась клубочком, подтянув коленки к груди, и затихла.
Варька моя, Варенька…
Имя нашей дочке придумала Алиса. Я был против, говоря по правде: грубовато, не изящно, ассоциации с варварством. Но она настояла, моя упрямая интеллектуалка: «В наше время нельзя быть стопроцентной женщиной. Хочу, чтобы она выросла сильной и самостоятельной – не чьей-то игрушкой, не дебелой домохозяйкой. Варвары – это напор и жизнестойкость, это новое и мощное, что приходит на смену старью». Против жизнестойкости я возражать не осмелился – качество супер-нужное в наше время. Так и вышло: она на редкость активна и отважна, наша маленькая девица. Платьев и платочков не любит – только брючки и комбенезончики. В младенчестве, закаляя ее, Алиса разрешала ползать голой по всей квартире. И хоть бы раз чихнула…
Я побрел на кухню и заварил себе крепкий чай. Интересно, почему волки? Во всех сказках, что я ей рассказывал или мы читали, волк играет отрицательную роль. Злобный, жадный хищник – заглотил и Красную Шапочку, и ее бабушку. Так откуда же они взялись внутри нее и из плохих и опасных зверей превратились в защитников?..
