1

Середина августа. Душный, стелящийся вдоль узких дорог смог окутал небольшой городок в центральной части России. Стояли жаркие летние дни, то самое время, когда солнце безжалостно палит землю, словно стараясь напоследок перед затяжной суровой осенью оставить в памяти людей свой воинственный чудесный дар, дар света и тепла. Все замедлялось в этом палящем смоге, вся природа словно в сказочном сне, некогда буйный летний ветер, и тот едва слышно, с большой неохотой, качал старые клены, густо растущие вдоль проезжей части. Дождя не было уже больше десяти дней, угрюмые цветы, аккуратно высаженные в немногочисленные клумбы на центральной улице, опустили головы вниз и терпеливо дремали в ожидании веселого летнего грома и шумного спасительного ливня. Вместе с природой люди тоже крайне мучительно переносили августовский зной, предпринимая огромные усилия, посещали работу и столь же неохотно брели по пыльным улицам домой. И только в родных стенах, приняв прохладный, спасительный душ, ложились в любимые удобные кровати, чтобы побыстрее уснуть и насладиться ночной прохладой, сопровождающейся бодрым ветерком, который, казалось, ночью, наоборот, пробуждается, оживает и заводит свой бесконечный хоровод.

Небольшой город Молычевск располагался вдалеке от областного центра, от центральных железнодорожных станций, от крупных автомобильных развязок, одним словом, жил тихой неприметной жизнью. Населения было чуть больше десяти тысяч человек, и состояло оно в основном из украинских переселенцев. Также проживали русские, евреи и немцы, причем, по неточным подсчетам, евреев и немцев было не более двух процентов. В шестнадцатом веке донские казаки организовали небольшой юрт Молычевкий, по одной из версий, название переняли от реки Молычевки, протекающей неподалеку. В современной истории небольшая спокойная речушка разрезала город на две практически равные части. Людей, живущих на левом берегу, называли мало-молычевскими, а тех, кто обосновался на правом, – хуторянами. Бытовала легенда, что на правом берегу Молычевки когда-то давно, еще до казаков, кочевники организовали «бабурин» хутор, но правда это или всего лишь легенда, не знал никто. Город не был ничем примечателен, ни для кого привлекателен, похож на тысячи других городов огромной России.

Около небольшого домика у самого берега Молычевки стоял молодой парень, невысокий, но весьма крепкий и широкий в плечах, лицо его было слишком сильно вытянуто, а большой мясистый подбородок, казалось, перевешивает худую голову, прижимая ее к широкой, но впалой груди. Огромные карие глаза светились живым искрящимся огоньком. Собственно, глаза – единственное, что привлекало в этом весьма несимпатичном человеке. Из соседнего дома появился высокий старик, лет семидесяти, с удивительно густой, но абсолютно седой шевелюрой. Маленькие, еще весьма живые глаза бегали по морщинистому лицу то вверх, то вниз, словно старик все время что-то искал и не мог найти.

– Привет, дедушка Петрович, – шутливо прокричал молодой парень.

– Здорово, сосед Ванька, здорово!

– Как ваше здоровье, видел вчера – скорая помощь приезжала?

– Здоровье отлично, Ваня, пока еще живой, к сожалению, – слегка улыбнулся Семен Петрович Игнатьев. Это был одинокий мужчина: жена, с которой они прожили более трети века, умерла пять лет назад, детей Бог не дал, а родственники имелись только дальние и жили где-то в Сибири.

– Что ж вы так на себя наговариваете, на своих ногах, слава Богу, – живите долго!

– Устал я жить, сынок, устал.

– Как можно устать жить, не понимаю, – задумался Иван, лицо его стало напряженным и суровым, оттого подбородок еще больше прилип к груди, сзади казалось, что он все время что-то ищет под ногами.

– Тебе и не понять меня, старика, ты молодой, у тебя жена красавица Машенька, сыночка вот родили в этом году. Тебе есть зачем и для кого жить! Так и живи, Ванечка, живи, послушай старика. Сделай так, чтобы прожить эту жизнь правильно. Ты молодец, у тебя все получится.

– Знать бы еще, что значит это правильно, – усмехнулся Иван.

– У тебя перед глазами живой труп. Вот посмотри на мою жизнь и сделай наоборот. Мы тридцать пять лет прожили с женой. Только вот детишек не получилось, большой грех по молодости совершили и всю жизнь расплачивались… А без детей жизнь пустая и ненужная, Ваня, запомни. И не останавливайтесь, рожайте еще детишек, чем больше детей, тем больше света, больше тепла, больше счастья. А дом без детей – это могильник, посмотри на мой, видишь, даже лучи солнца его стороной обходят, словно стыдятся.

– Да наговариваете вы все, Семен Петрович, наговариваете.

– Ладно, Ваня, не буду тебя отвлекать, ты кого-то ждешь?

– Да, сейчас Сашка заедет, поедем работать. В деревню, уборка же началась.

– Молодец ты, Ваня, что комбайнером работаешь, трудиться на земле – это хорошо.

– Что ж он так долго, запил, что ли, опять, сволочь! – губы парня напряглись от злобы и нетерпенья.

– А Сашка все квасит, да? – понимающе спросил дед.

– Конечно, еще как! Людка ушла от него недавно и дочку забрала, как жить с такой скотиной, пьет, да еще и руку поднимает.

– А какой парень был хороший в детстве, я ж помню вас, играть бегали на речку, у меня сердце радовалось, сколько вам разных угощений приносил, помнишь?

– Конечно, дед, помню, конечно. Вон вроде едет, значит, не пьяный, и то радует. Пока, Петрович, не унывай, еще поживешь, – прокричал Иван, спешно садясь в подошедшую машину.

Время было около семи утра, жара еще не набрала дневную силу, легкий освежающий воздух приятно обвевал лицо старика. Семен Петрович, немного постояв, пошел в сторону Молычевки, она протекала метров в шестидесяти от его дома. Спустивший к берегу, устало и жалостливо посмотрел на мутную, заросшую кувшинками воду. Река за последние годы сильно обмелела, течение практически прекратилось, берега заросли густым колючим ковылем, белые и желтые кувшинки гордо выглядывали из сточной мутной воды. Неприятный запах тины разносился далеко по улицам Молычевска.

– Эх, бедная ты моя. Погибаешь… Люди тебя сгубили, как и все на этой планете. А я помню, во времена моей молодости какая ты была красивая, какая жизнь в тебе бурлила, какие могучие и величавые берега тебя охраняли, какая холодная и быстрая вода протекала тут. Как было приятно в летний зной окунуться в твои прохладные объятья. Сколько всего связано с тобой, Молычевка, вся моя жизнь соединена с этим городом и с тобой, родная. Здесь родился, здесь жил, и умирать настает время тоже здесь. Только человек должен умирать, у него природой так наказано. А природа умирать не должна, но человек своей поганой сущностью и ее погубить собрался и обязательно своего добьется.

2

Старая машина бодро ехала по ухабистым улицам города в сторону деревни Самыковки, там работали комбайнерами Иван Семикин и Александр Мельников.

– Сашка, да не гони ты так, все внутренности сейчас выскочат, куда ты так мчишься, соскучился по работе?

– Да прямо сейчас! Век бы ее не видеть, эту работу. С похмелья я, голова сейчас взорвется, а на скорости немножко дурманит, – улыбнулся невеселой улыбкой Александр.

– Дурак ты, самый настоящий. Алкаш. Люду выгнал, путаешься с этой прошмандовкой продавщицей. Чего тебе не хватает?

– Ой, а ты прям святой, праведник, блин. Давно последний раз нажирался и Машку колотил, чудак?

– Да это было всего пару раз, и то со злости, довела стерва, – виновато покосил глаза Семикин, машинально отвернувшись в сторону обочины.

– Пару раз за последнюю неделю? – громко рассмеялся Мельников и закашлялся глубоким пронзительным кашлем.

– Да пошел ты.

– Ты из себя не корчи того, кем не являешься, и меня не поучай. У тебя жена постоянно в синяках ходит, думаешь, люди не видят? И бухаешь ты немногим меньше моего, и сына вон сдуру по пьяни заделали. Так что ты меня не поучай, не тебе кого-то судить.

– Ладно, что ты завелся, не буду, – виновато сменив тон, произнес Иван и повернулся к другу, слегка расправив прищуренные брови. – Что-то никакой радости нет в жизни, никакой. У тебя, наверное, с этой продавщицей в койке райское наслаждение?

– Посмотри кругом, Ваня, – не ответил на вопрос Мельников, – посмотри, как мы живем, а знаешь, почему? Потому что кругом одно дерьмо. Этот дерьмовый город, из которого давно уехали все более-менее здравомыслящие люди, эти разбитые дороги, эти грязные захудалые тротуары. А люди какие, видишь? Одно дерьмо, зависть, жадность и подлость. Мы живем среди дерьма, Ваня, мы среди него родились. И не надо строить из себя святошу. Погано выглядит. Если живешь среди дерьма, невозможно не быть свиньей, невозможно. Вот мы с тобой, как и все тут, порядочные сволочи, и не надо этого стесняться.

– Хватит философствовать, у меня голова распухла. Есть что-нибудь бахнуть? – грустно спросил Семикин.

– Что я слышу, этот человек десять минут назад учил меня жить. А сейчас хочет надраться полвосьмого утра. Семикин, ты что, опять в привычное дерьмо нырнул? – усмехнулся со злой иронией Александр.

– Так есть или нет?

– Ну есть, возьми у тебя под сиденьем и мне дай.

Машина давно свернула с асфальтированной дороги и продолжала мчаться по проселочной. Вдоль обеих сторон растянулись бескрайние поля с налитой золотистой пшеницей. Время от времени поля рассекали прямые линии заросших густой травой посадок, небольшие березки и клены разрезали прямыми линиями пшеницу, как острые ножницы идеально разрезают листы бумаги. Бескрайние просторы страны очаровывали своей могущественной широтой и давали надежду на будущую бесконечную жизнь.

Машина подъехала к опушке невысокого леса, около которого стояло несколько комбайнов. Двое друзей вышли из машины, настроение у них было весьма приподнятое, под сиденьем раскачивалась пустая бутылка.

– Привет всем, мужики, все работаете, убогие? – крикнул, смеясь, Мельников. – Что такие грустные, опять Антон Иванович кинул на деньги? Или просто с похмелья?

– Вот они приехали, собаки, – из-за комбайна вышел Антон Иванович Яровой. Местный фермер, в народе все называли его Олигарх. Больше половины полей района принадлежало ему. Лет десять назад он приехал в Молычевск с большими деньгами, построил солидный дом и начал сельскохозяйственный бизнес. Приехал один и никогда никому не рассказывал о своем прошлом. В городе ходили разные легенды на этот счет. Одни рассказывали в мельчайших подробностях, как он убил жену, расчленил и закопал в саду около дома, а после детей отдал в детский дом и приехал на другой конец России. Другие утверждали, что Яровой вор, и ни жены, ни детей у него отродясь не было. А в Молычевске скрывается от друзей-бандитов. Третьи уверяли, что есть у Ярового и семья, и дети, которых он благополучно бросил и сбежал сюда, а они его уже несколько лет ищут и ждут. В маленьком бедном провинциальном городе фигура калибра Антона Ивановича вызывала огромный интерес и порождала множество слухов.

– Только вас и ждем, господа, – с большим превосходством произнес Яровой, гордо шагая в сторону Ивана и Александра. – Думали, уж не приедете, пшеница сама себя не уберет, все быстро за работу, лодыри, быстрее.

– Да уже прыгаем на лошадей, товарищ Иванович, – строевым голосом протараторил Сашка и заскочил на подножку комбайна.

Все поле озарилось шумом гигантских моторов, и череда машин выстроилась перед атакой на золотую ниву богатого урожая.

Антона Ивановича Ярового ненавидели все работавшие у него. И люди, знавшие его, – тоже ненавидели. Друзей и родственников в Молычевске у него не было, общался с жителями только по работе или по крайней необходимости. Ходил всегда угрюмый, задумчивый, с высокомерным взглядом и с неприятно-хозяйским выражением лица. С рабочими разговаривал грубо, пренебрежительно, часто кричал и обливал разнообразными ругательствами. Когда доходило дело до расчета, старался всегда заплатить меньше, придумывал незначительные поводы для удержаний, искусно рождал схемы, позволяющие обмануть работников. От безысходности и отсутствия хоть какой-то приемлемой работы в Молычевске люди терпели, злились, вымещали свою злость и обиду на близких, но упорно работали, ожидая лучшего. Александр и Иван батрачили на Ярового уже больше пяти лет, им жутко не нравилось, но было удобно. Удобно, что он никогда не увольнял их после многочисленных запоев и прогулов. Да, кричал, да, унижал, да, лишал заработной платы иногда даже бил, но до увольнения не доходило. Ведь о найти более трудолюбивых и бесправных рабочих было невозможно. Поэтому всех все утраивало, все терпели и трудились в перерывах между запоями. А работать, справедливо сказать, молычевские мужики умели, равных не было в труде, когда нужно, когда урожай был на грани пропажи, когда необходимо в считанные дни убрать бескрайние гектары, все работали без перерыва, круглыми сутками и всегда добивались своего. Спасая урожай столь ненавидимого им человека, они делали все от них зависящее, словно спасали собственное добро, собственную жизнь. Трудовая честь не позволяла поступать иначе. Яровой видел это, но никогда вслух об этом не говорил и уж тем более никогда не хвалил рабочих, а только находил повод их обругать и унизить.

Читать фрагменты других книг