© Буйко Виктор, 2021
ISBN 978-5-0055-0190-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Посвящения
Предельных вершин достигает только то блаженство, которое взметнулось вверх из предельных глубин отчаяния…
Великое отчаяние всегда порождает великую силу…
Жертвам зверского массового убийства мирных жителей Невельского района Псковской области на Голубой Даче 6 сентября 1941 года и их памяти посвящается…
Выражаю глубокую благодарность Людмиле Мироновне Максимовской, невельской писательнице и общественному деятелю, первой прорвавшей заговор молчания вокруг чудовищного преступления в истории геноцида мирного населения России во время Великой Отечественной войны. Её книга «Земля молчит» в совокупности с личными воспоминаниями автора, документами и описанными событиями легла в основу замысла и использована при написании «Сиреневого «Рая».
Признателен Виктору Юрьевичу Колондуку и искренне благодарю его за солидный обобщающий труд «Истории Старого Невеля», хрестоматийно освещающий многовековой путь этого уникального российского городка в Псковской области. «Истории» особенно бесценны описанием героических и трагических страниц города в годы Великой Отечественной войны.
В книге использовано множество документальных данных, эпизодов и фрагментов из сети. Спасибо всем авторам, энтузиастам и блогерам, кому небезразличен Невель.
На написание «Сиреневого «Рая» меня особенно вдохновил бескорыстный и яркий труд невельского преподавателя Ольги Вениаминовны Петровой и её учеников по расследованию и увековечению памяти жертв Холокоста на Невельщине.
Стихи
Виктор БУЙКО
ГОЛУБАЯ ДАЧА
Сиреневые гроздья отшумели.Всё смыла грустной Еменки вода…Тут дети от кошмара поседели,Крик матерей не стихнет никогда!
Кричат поля, кричат колосья хлеба,Кричит трава, дорога, косогор…Скажи мне, друг, неужто ты здесь не был?Не слышал матерей безумных хор?!
Неужто в багровеющее небоТы смотришь здесь, и веко не дрожит?Я выть хочу – молчание нелепо,Когда младенец под землёй лежит!
А мы с тобой, уйдя отсюда вскоре,Сполна ли боль и память сберегли?…Безбрежное, заплаканное горе,Присыпанное комьями земли.
Нет, друг, прости, не слушаются ноги.А ты шагай – тебя дорога ждёт…Я тут прилягу, словно на порогеБескрайности, где вечен их полёт!
Муса ДЖАЛИЛЬ. «Моабитская тетрадь»
ЧУЛОЧКИ
Их расстреляли на рассвете,Когда ещё белела мгла,Там были женщины и дети,И эта девочка была.Сперва велели им раздеться,Затем к обрыву стать спиной,И вдруг раздался голос детскийНаивный, чистый и живой:– Чулочки тоже снять мне, дядя?Не упрекая, не браня,Смотрели, прямо в душу глядя,Трёхлетней девочки глаза.«Чулочки тоже?»И смятеньем эсесовец объят.Рука сама собой в волненииВдруг опускает автомат.И снова скован взглядом детским,И кажется, что в землю врос.«Глаза, как у моей Утины», —В смятенье смутном произнёс,Охваченный невольной дрожью.Нет! Он убить её не сможет,Но дал он очередь спеша…Упала девочка в чулочках.Снять не успела, не смогла.Солдат, солдат, а если б дочкаТвоя вот здесь бы так легла,И это маленькое сердцеПробито пулею твоей.Ты человек, не просто немец,Ты страшный зверь среди людей.Шагал эсесовец упрямо,Шагал, не поднимая глаз.Впервые, может, эта думаВ сознании отравленном зажглась,И снова взгляд светился детский,И снова слышится опять,И не забудется навеки«ЧУЛОЧКИ, ДЯДЯ, ТОЖЕ СНЯТЬ?».
ВАРВАРСТВО
Они с детьми погнали матерейИ яму рыть заставили, а самиОни стояли, кучка дикарей,И хриплыми смеялись голосами…Мутный дождьГудел в листве соседних рощИ на полях, одетых мглою,И тучи опустились над землёю,Друг друга с бешенством гоня…Нет, этого я не забуду дня,Я не забуду никогда, вовеки!Я видел: плакали, как дети, реки,И в ярости рыдала мать-земля.Своими видел я глазами,Как солнце скорбное, омытое слезами,Сквозь тучу вышло на поля,В последний раз детей поцеловало,В последний раз…Шумел осенний лес. Казалось, что сейчасОн обезумел. Гневно бушевалаЕго листва. Сгущалась мгла вокруг.Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,Он падал, издавая вздох тяжёлый.Детей внезапно охватил испуг…И он закрыл глаза. И заалела кровь,По шее лентой красной извиваясь.Две жизни наземь падают, сливаясь,Две жизни и одна любовь!Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.Заплакала земля в тоске глухой,О, сколько слёз, горячих и горючих!Земля моя, скажи мне, что с тобой?Ты часто горе видела людское,Ты миллионы лет цвела для нас,Но испытала ль ты хотя бы разТакой позор и варварство такое?
Часть 1.. Сиреневый Ад Введение
Я начал писать эту книгу ровно в 12 часов дня 5 сентября 2020 года. Пройдёт ещё один день и ещё один год, и случится грустный юбилей. Исполнится ровно 80 лет одной из самых ужасных трагедий. Страшных, беспощадных, поучительных. Но… обо всем по порядку.
Сирень? Неужели это сирень? Но ведь не видно же её! Только кусты и луга вокруг! И всё же это она – её ни с чем не спутаешь!
У каждого человека на Земле есть свой город. Он в душе, в мыслях, в каждой капле крови. И подчас мы не знаем о нём. Но наступает день, и ты вдруг понимаешь – это твое Место! Так однажды почувствовал и я…
Когда подъезжаешь к Невелю в начале лета, на ум приходит, что кто-то нечаянно пролил на землю чудесные духи. Их запах щекочет ноздри, блуждает в подкорках сознания, будоражит мысли, рождая грёзы. Он волнует, пьянит и вводит в состояние сладкой истомы, словно ты набродился по здешним полям и скоро сможешь прилечь, отдохнуть, забыться.
Так было, кажется, всегда. Из прошлого пришла сюда сирень, чарующая запахами. С приближением тепла улицы и площади города, палисады и изгороди, дома и дворы – всё утопает в сирени. Фиолетовые, ультрамариновые, лиловые и белые пушистые гроздья смешиваются в один нескончаемый букет и наполняют округу пьянящим ароматом. От этого запаха становится светло и чисто на душе. Хочется петь, кружиться, смеяться! Жизнь приобретает особый смысл, прочь уходят обиды, грусть и заботы. Легче и веселей становятся мысли, осознаннее желания, искреннее чувства.
В состоянии ли совершить всё это обыкновенный аромат? Может ли он властвовать над городом и его людьми? Способно ли цветение пусть даже волшебного цветка, окутавшего всё кругом, свершить такое? Люди веками счастьем, заботами и повседневным трудом жили здесь, как и везде, вовсе не задумываясь о быстротечности времени и сложности бытия. Но иногда останавливались, смотрели вдаль уходящего за озеро горизонта.
«Рай! Рай! Сущий рай, а не местечко! – радостно думали они, втягивая ноздрями чудный аромат и закрывая подрагивающие веки. – Настоящий сиреневый рай».
Короткая быль о том,. как Рай превратился в Ад
…Вот очередь, кажется, дошла и до неё…
Там, на краю рва только что стояли пять обнажённых женщин. Они безмолвно сжимали торчащие перед ними корявые шесты, и холодный дождь струился по их растрёпанным волосам, стекал на грудь, плечи, застилал глаза. Они не голосили, не кричали. Просто смотрели в плачущее небо, словно хотели разглядеть что-то в нём.
В отдалении стояла группа немцев. Молодые, холёные, в мокрых плащах, они были неуместны и отвратительны сейчас. Но это нисколько не смущало их. Они пялились на казнь, словно из ложи театра. Подошёл ещё один, судя по кожаному шлему, наверно, мотоциклист. Он вскинул руку и громким гортанным голосом прокричал приветствие. Те в ответ, не отрываясь, вяло махнули руками. Тогда он вытянул вперёд эту же руку, указал пальцем на крайнюю молодую женщину и словно прокаркал короткую фразу. Группа громко заржала, обернулась к нему, начала шутя подталкивать вперёд.
– Вэк! Вэк! – дурачились они, а мотоциклист, кривляясь, вяло отбивался.
В этот момент каратели с пистолетами в руках быстрым шагом подошли и скинули женщин с обрыва. И сразу же вдогонку открыли стрельбу. Было заметно: сильно они не целились. Просто разряжали обоймы. Услужливые полицаи тут же подбежали с лопатами и из кучи земли, лежавшей поодаль, начали скидывать вниз мокрые комья.
Немцы уже отвернулись и, с удовольствием пуская дым в нависшие небеса, закурили. Тот, что подошёл последним, рассказывал, по-видимому, очень весёлую историю и при этом сильно жестикулировал. Они похохатывали, поправляли мокрые воротнички и поглядывали вверх, ища пробела в уныло ползущих свинцовых облаках. Один из карателей, по-видимому, старший, несмотря на молодой возраст, резко окрикнул полицаев на русском с сильным акцентом:
– Опьять, снов-ва да-авай, давай-й-й!
Те засуетились, побросали грязные лопаты и ринулись к стоявшим в отдалении несчастным промокшим женщинам. Схватили каждый по одной, сорвали с них мокрые лохмотья и стали толкать впереди себя к шестам.
Марьяся была уже старухой, и, наверно, поэтому командовавший, указав на неё, сказал полицаю:
– Толк-к-ко вэрха снять наттда, юпка нэт!
Полицай не понял и растерялся:
– Чаво изволите?
– Святой Йонас, не сни-и-имаэшь низ-з-за!
– А-а-а-а! – обрадовался тот, наконец уразумевший, оказывается, простую команду, и сорвал с плеч только промокшую насквозь кофту. – Ясно! Ясно! Яволь, ваше благородие!
Взявшись за скользкий холодный шест, Марьяся не почувствовала его и сильно удивилась этому. Она внезапно ощутила, что словно была с ним и раньше. Что когда-то, давно-давно, он уже поддерживал её, и что сейчас он тоже очень нужен и полезен ей. Легче стоять, покачиваясь на краю ямы и опираясь на него, в жиже из грязи и ещё чего-то под ногами.
Потом вдруг она вспомнила – ах да! Это её любимый Лейба, когда стриг разросшуюся сирень под окном их дома, вырезал и, протянув ей, сказал:
– По раю лучше идти, опираясь на сиреневый посох!
Она удивилась и спросила:
– Даже такой корявый?
– Да! Главное помнить, что чем чаще сирень ломаешь, тем пышнее она цветёт.
И Марьяся слабой рукой нежно погладила шест…
Рядом с ней, отвернувшись, стояла молодая женщина. Нагая, словно статуя из холодного мрамора, она была прекрасна. Курчавые светлые волосы рассыпались по её плечам, а кричащий взгляд искал вдалеке маленького сына. Всего недавно она обнимала его, поглаживала по щеке и успокаивала:
– Всё будет хорошо, они сказали, что это ненадолго. Тиф прогонят, помоют всё и снова нас вернут туда. Не плачь, хороший мой!
Но каратель кивком указал полицаю, и тот уцепился за руку мальчугана, дёрнул его на себя. Оба они, мать и дитя, закричали, заголосили, мгновенно поняв, что случилось ужасное, что их тела, согревавшие друг друга только что, разорвали, и больше уже не будет этого тепла. Вот оно тает в воздухе, разносится ветром, смывается дождём. Мать пыталась сопротивляться, но получила сильный удар и обмякла, безвольно затихла, онемела. Стало ясно: её солнечный лучик, её радость и душу уводят сейчас навсегда. Единственным желанием сейчас было хоть краешком глаза увидеть его локон, лицо, услышать пусть даже горький плач! Но нет. Вдалеке, слева происходило что-то страшное, об этом говорили доносившиеся детский визг, крики и редкие выстрелы.
Немцы закончили курить и заинтересованно разглядывали новые нагие фигуры у шестов. Мотоциклист даже достал откуда-то большой бинокль и охотно делился им с друзьями, бодро комментируя непристойное зрелище. Хотя бинокль совсем и не требовался, ведь женщины находились рядом, расстояние до них было ближе, чем с галёрки театра. Да и дождь заливал линзы мелкой крупкой, мешая разглядеть происходящее. Немцы то и дело доставали белые крахмальные платочки, стряхивали их и тёрли стёкла. Но через несколько секунд всё повторялось снова.
Время застыло…
Марьяся не слышала, как сзади подошёл кряжистый, перепоясанный ремнями каратель в кожаных перчатках и грязных сапогах. Он легко, словно пушинку, толкнул её вперёд, и она не упала вниз, а как пушинка взлетела над ямой. То был странный полёт, когда взору и душе её в деталях открылась страшная, умопомрачительная картина. Невдалеке за рощицей молоденьких осин в чёрной яме шевелились, слегка присыпанные землёй, тела мужчин. Лица юношей и стариков были различимы. Глубоко под телами она увидела полуодетого худого старика, перемазанного грязью и кровью. Ермолка сбилась на его лицо, а длинные мокрые пейсы, словно петлёй, обвили его шею. Он спал. А рядом с ним лежал ещё живой кучерявый, перепачканный в глине паренёк. Он тихо-тихо плакал и пытался отодвинуться ото всех. Ему хотелось пробиться, протиснуться между трупами к свету, брезжившему где-то вверху.
Потом совсем рядом Марьяся узрела ещё одну яму, и хриплый гортанный крик вырвался из её груди. Там вповалку лежали дети! О Боже, там были совсем ещё крошечные новорождённые, с перекошенными беззубыми ротиками едва подросшие младенцы, словно сошедшие с картин ангелы, и ещё, и ещё! Малюсенькие и постарше. Все они спали. А вокруг, будто навозные жуки, с лопатами копались жандармы и полицаи…
Рядом с ней летела над всем тем ужасом её родная любимая дочь. В этом странном полёте они прижались друг к другу, и расстояние совсем не было помехой их сближению. И много-много других дыханий, криков, слёз и рыданий парило тут одновременно. Они слились в полёте, будто огромная бестелесная птица, сотканная из горя и отчаяния. Она, кружась, тихо падала вниз. Всё прощалось сейчас с миром, землёй, растворяющемся в этом отчаянии телом.
«Как плохо, что сиреневый шест остался там…».
Она упала не больно. Под ней шевелился кто-то живой, он стонал и одновременно старался согреть её теплом покидавшей его жизни.
Пуля жандарма оборвала эту мысль. Острая боль затмила всё, и в этот момент сверху посыпались комья холодной мокрой земли.
«Чем чаще сирень ломаешь, тем пышнее она цветёт!».
Страницаиз7
СкороКнижный режим