Глава четвертая
То, что Лео так чудовищно облажался, было неприятно, но, неохотно согласились его родные, не удивительно. Однако то, что его выходка заставила их отстраненную мать использовать свою власть и почти опустошить «Гнездо», шокировало всех. Такой угрозы «Гнезду» никто из них и вообразить не мог. Это было просто немыслимо.
– Очевидно, это не было немыслимо, потому что мне эта мысль пришла, а ваш отец все устроил так, как устроил, – сказала Франси в тот день, когда, в конце концов, согласилась ненадолго с ними встретиться в нью-йоркском офисе Джорджа, пока Лео был еще в клинике.
– Это были и наши деньги, – сказал Джек. Голос его прозвучал не напористо, как он намеревался: больше походило на хныканье, чем на ярость. – А с нами не посоветовались, нас даже не известили, пока не стало слишком поздно.
– Это не ваши деньги до марта будущего года, – сказала Франси.
– Февраля, – сказала Мелоди.
– Прости? – Франси, казалось, слегка опешила, услышав голос Мелоди, как будто только что поняла, что она тоже здесь.
– У меня день рождения в феврале, – сказала Мелоди, – а не в марте.
Беа перестала вязать и подняла руку:
– В марте у меня.
Франси сделала то, что всегда делала, когда ошибалась: притворилась, что права, и поправила того, кто поправил ее.
– Да, так я и сказала. Деньги не ваши до февраля. И они не все потрачены. Вы все получите где-то по пятьдесят тысяч. Так, Джордж?
– Да, около того. – Джордж ходил по конференц-залу, наливая всем кофе; ему явно было неловко.
Мелоди не могла не пялиться на мать; та становилась старухой. Сколько ей? Семьдесят один? Семьдесят два? Ее длинные изящные пальцы слегка дрожали, вены на тыльной стороне ладони потемнели и стали выпуклыми, обмякшую кожу, будто перепелиное яйцо, испещрили старческие пятна. Франси всегда так гордилась своими руками, показывала, как далеко достают ее пальцы, сгибая их и касаясь внутренней стороны запястья. «Руки пианистки», – говорила она Мелоди, когда та была маленькая. Мелоди заметила, как она нарочно положила левую руку (не такую пятнистую) поверх правой. Голос у нее тоже истончился; в него просочилась легчайшая надтреснутость, не хрип, не скрежет, но колебание, тревожившее Мелоди. Увядание Франси означало, что и они увядают.
– Вы по-прежнему получите суммы, – продолжала Франси, – за которые большинство людей были бы несказанно благодарны.
– Суммы в десять процентов от того, чего мы ожидали. Так ведь, Джордж? – спросил Джек.
– Примерно так, – сказал Джордж.
– Десять процентов! – повторил Джек, практически выплюнул через стол в сторону Франси.
Франси сняла с запястья тонкие золотые часики и положила их на стол перед собой, словно показывая всем, что их время на исходе.
– Ваш отец пришел бы в ужас от этих цифр. Вы знаете, он хотел, чтобы фонд был для вас скромной поддержкой, а не настоящим наследством.
– Это все не имеет отношения к делу, – сказал Джек. – Он открыл счет. Он положил деньги. Джордж ими управлял – очень хорошо. Теперь приближается срок, и предполагается, что… погодите. – Джек повернулся к Джорджу. – Лео ведь не получит пятьдесят тысяч? Потому что если да, то это… охренеть.
– Выбирай выражения, – одернула его Франси.
Джек, открыв рот, посмотрел на Беа и Мелоди и развел руками. Мелоди не совсем поняла, было это жестом разочарования или приглашением к разговору. Она посмотрела на Беа, тщательно считавшую петли на своем вязании.
– Мы исполняем условия, – сказала Франси.
– Ваша мать права, – кивнул Джордж. – Лео может отказаться от своей доли, но мы не можем ему в ней отказать.
– Просто не верится, – сказал Джек.
Мелоди хотела заговорить, но растерялась, не зная, как обратиться к матери. Старшие братья и сестра начали называть Франси по имени еще подростками, но у нее это никогда не получалось, а сказать «мама» при Джеке и Беа было как-то неловко. К тому же она немножко побаивалась матери. Мать была недоброй. Годами Пламы твердили друг другу, что их мать – злобная пьяница. «Если бы она просто бросила пить! – говорили они. – Все было бы хорошо!» Незадолго до смерти Леонарда у нее ни с того ни с сего обнаружилась непереносимость алкоголя и она действительно бросила пить. В одночасье. (Годы спустя они поняли, что внезапная трезвость Франси была связана с Гарольдом, консервативным бизнесменом-трезвенником, местным политиком, за которого Франси выскочила замуж после смерти их отца.) Они с нетерпением ждали, когда она изменится, но обнаружили только, что уже и так знали ее истинную натуру: она просто была злой.
– Дело вот в чем, – произнесла Мелоди, откашлявшись и легонько помахав Франси, чтобы привлечь ее внимание. – Мы рассчитывали на эти деньги, у нас были планы, и…
Мелоди замялась.
Франси вздохнула и позвенела ложечкой в кофейной чашке, словно размешивала сахар или сливки. Уронила ложку на блюдце, дала ей подребезжать.
– Да? – сказала Франси, делая Мелоди знак, чтобы та продолжала. – У вас были планы, и?
Мелоди замялась, не зная, что сказать дальше.
– Это удар, – сказал Джек. – Это очередной финансовый удар после многих других за последние годы. Разве не разумно предположить, что ты – как мать Лео и с учетом твоих средств – примешь часть этих потерь на себя?
Пока Джек говорил, Мелоди кивала, пытаясь вычислить реакцию матери. Какая-то ее часть, крохотная сжавшаяся часть думала, что, возможно, удастся уговорить мать помочь с оплатой колледжа.
– Мать Лео? – спросила Франси, будто это ее забавляло. – Лео сорок шесть. И ты не единственный, кто за последние годы потерял в финансах. Не припомню, чтобы кто-то из вас потрудился узнать, как у нас дела.
– А что такое? – спросила Беа. – У вас с Гарольдом все хорошо?
Франси скрестила руки на груди и уставилась в стол. Начала было говорить, потом замолчала. Беа, Мелоди и Джек встревоженно переглянулись.
– У нас с Гарольдом все прекрасно, – в конце концов сказала она.
– Ну, тогда… – начал Джек, но Франси подняла руку.
– У нас все будет хорошо, но большая часть денег Гарольда вложена в коммерческую недвижимость, а это сейчас рынок неустойчивый. Это и так понятно.
– А деньги, которые тебе оставил папа?
– Их давно нет. С их помощью мы спасали бизнес Гарольда, пока тот не выйдет в плюс.
Франси расправила плечи и слегка повысила голос, как учитель, успокаивающий учеников во время пожарной тревоги:
– Все будет прекрасно, когда рынок сам собой выправится, как это обычно и бывает. А пока? Пока нам тоже пришлось ужаться. Гарольду нужно думать о своих детях. Сейчас доступных средств у нас нет, и так будет еще какое-то время. Нам тоже пришлось пересмотреть свои ожидания и планы с учетом нынешнего состояния экономики.
Франси откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди, оценивающе смотря на своих детей.
– К тому же Лео ваш брат. Мне и в голову не могло прийти, что вы не поможете ему в столь отчаянной ситуации…
– Которую создал он, и только он, – перебил Джек.
Франси наставила на Джека палец:
– Ваш отец составил такие условия пользования счетом, чтобы я могла к нему обратиться в случае необходимости, именно по этой причине. Это была семейная необходимость.
– Что именно было необходимостью? – спросил Джек. – То, что Лео годами развлекался и не работал? То, что женился на мотовке мирового уровня? То, что разбил «Порше» – а тот ему был даже не по карману! – потому что его член был в кулаке официантки?
Франси по другую сторону стола прижала кончики дрожащих пальцев к векам в морщинах, забитых фиолетовыми тенями, из-за которых казалось, что у нее вокруг глаз синяки.
– Я не хочу продолжать этот разговор.
Она открыла глаза, обвела взглядом стол, и выглядела удивленной – как всегда, когда видела своих детей.
Франси знала, что никакой награды как лучшей матери ей не положено – она и не стремилась к ней никогда, – но не так уж она была и ужасна, правда? Что Леонард сотворил с деньгами, которые предполагал оставить лишь как небольшой доход на вторую половину их жизни? Как они вырастили детей, настолько непрактичных и вместе с тем настолько уверенных, что им все должны? Может быть, это ее вина. Она часто об этом думала, да и какая мать не думала бы. Ей было двадцать пять, замужем она была меньше года, когда родился Лео, а за ним очень быстро последовали Джек и Беа. Ее это настолько ошеломило, что она почти впала в апатию. И только она начала возвращаться к прежней себе, только начала справляться – Лео было шесть, Джеку четыре, Беа почти три, все наконец начали спать – сюрприз! Мелоди. Узнав об этой беременности, она почувствовала, будто утратила что-то, и это чувство задержалось на много лет, в течение которых Франси считала часы до тех пор, пока не могла наконец выпить, чтобы смягчить тревогу. Сейчас, думала она, ей бы поставили что-то послеродовое, прописали таблетки, и, возможно, все сложилось бы иначе. Гарольд – основательный, уверенный, надежный Гарольд – ее спас.
Может быть, проблема заключалась в ее браке с Леонардом; отношения у них были напряженные, без взаимопонимания (во всем, кроме секса – она до сих пор вспоминала секс с Леонардом, его неожиданный ненасытный энтузиазм, свою способность быть в постели уступчивой и внимательной, как нигде больше; если бы только они вдумчивее подошли к планированию семьи), и, возможно, воспитание детей тоже в итоге пострадало, но разве они так уж отличались от других родителей своего поколения? Она так не думала.
– Мама?
Голос Мелоди рывком вернул Франси в конференц-зал, оторвав ее от приятных воспоминаний о Леонарде и неожиданных местах, где они занимались любовью, когда дети были маленькими и постоянно требовали внимания. Одним из любимых была прачечная с ее запирающейся дверью и грохотом стиральной машины и сушки, дававшим некоторое уединение в смысле звука. У нее до сих пор срабатывал павловский рефлекс: она возбуждалась от запаха «Хлорокса».
Вот они – ее дети. По крайней мере, трое. Джек, вышедший из ее утробы отстраненным и самодостаточным. Он вечно пытался продать Франси какой-нибудь второсортный антиквариат для ее дома, что-нибудь из своей лавки, слишком высоко оцененное и слишком дорогое. Она не понимала: это он глуп или считает глупой ее.
Беатрис казалась самой простой из четверых, но она писала эти свои рассказы. Когда вышел первый, Франси гордилась, готова была скупать десятки экземпляров и показывать друзьям – пока не прочла один, героиней которого должна была быть она, мать, описанная как «холодная и небрежно жестокая». Она никогда не говорила об этом рассказе с Беа, но все еще помнила кое-что оттуда – женщину, «смотревшую на мир сквозь призму бездонного желания; единственное, что давалось ей легко, – разочарование». К счастью, ее друзья не читали таких журналов; они читали «Таун & Кантри», читали «Ледиз Хоум Джорнал». У Беа всегда были тайны, всегда. Франси гадала, что творится в ее склоненной голове, пока руки летают туда-сюда со спицами и пряжей.
И Мелоди. Может, она подкинет Мелоди денег, чтобы хватило на ботокс или на что-то такое, чуть оживить эту мертвенность. Она была самой младшей и почему-то самой выцветшей, словно ДНК Пламов становилась жиже с каждым зачатием. Лео был сильным и крепким, а дальше каждому все больше недоставало. Она не могла сказать, что близка с Лео, но он всегда требовал меньше всех, и потому о нем она думала с наибольшим теплом.
Она помогла Лео, потому что Гарольд настаивал, чтобы она решила вопрос как можно быстрее. Он не хотел, чтобы кто-то из его многочисленных деловых партнеров, уже нервничавших из-за нынешнего финансового положения, связал его имя с публичным унизительным и, вероятно, разорительным судебным процессом. Связи Джорджа, многолетняя репутация семьи в городке и чек на солидную сумму сделали свое дело. Но помимо прочего ей понравился этот широкий жест. Она ощутила в себе силу и материнское начало; это было непривычно. Ей понравилось, как она смогла стереть все с доски и дать Лео второй шанс. Она верила во вторые шансы иногда даже больше, чем в первые, впустую потраченные по юности и неосторожности. Ее второй брак был тем, чего она заслуживала, даже если он вышел слегка консервативным, даже если ему не хватало драмы и физической гармонии, как с Леонардом. Но Гарольд хорошо к ней относился; о ней заботились; ее «бездонные желания» удовлетворялись.
И все же ей приходится противостоять расстрельному взводу – своим собственным детям, даже мадам Дефарж имеется во главе стола. И кто теперь небрежно жесток? Так оно всегда и бывало: что бы она ни делала, всего было мало; то, что она делала для одного, расстраивало другого. Победить она не могла. Будет ли этому конец? Она снова всмотрелась в их лица, ища какой-нибудь знак, какой-нибудь малейший намек на то, что они родились от нее и Леонарда. Помимо физических черт, самой очевидной приметы, она не видела ничего. Ничего. Думать она могла только одно: я не узнаю никого из вас.
– Мама? – повторила Мелоди.
– Вам надо поговорить с Лео, – наконец сказала Франси. – Уверена, он сможет вам все вернуть, как только уладит дела с Викторией. Я так понимаю, он продает почти все: квартиру, коллекцию. Ведь так, Джордж?
Джордж откашлялся, сложил пальцы домиком и прищурился, как будто в конференц-зал (где не было окон) вдруг пробился яркий луч солнца.
– Да, но, должен сказать, большая часть отойдет Виктории.
– Что значит «большая часть»?
– Почти все. Кое-что останется, он сможет продержаться какое-то время, пока не найдет работу. – Джордж замолчал, понимая, что сообщает еще одну дурную новость. – Как вы понимаете, Виктория могла все сильно осложнить, и уладить дело удалось только так.
– А страховка Лео? – спросила Мелоди. – Разве ему не причитаются какие-то выплаты?
– Да… ну, это еще одно непредвиденное осложнение. Похоже, Лео не оплатил довольно много счетов, включая страховку.
Джек помассировал виски, словно пытался унять мигрень.
– Дайте я подытожу. Почти все имущество Лео уйдет на то, чтобы оплатить избавление от Виктории, ее молчание, что угодно, а наши деньги уйдут официантке, потому что Лео облажался.
Джордж пожал плечами:
– Я бы сформулировал это более детально, но в целом – да.
– Матильда Родригес, – сказала Беа.
Джек и Мелоди в замешательстве посмотрели на нее.
– Ее так зовут, – нетерпеливо произнесла Беа. – По крайней мере, мог бы назвать официантку по имени.
– Ты что, мычишь? – спросил Джек, поворачиваясь к Мелоди.
– Что? – вздрогнула та.
Она и правда напевала с закрытым ртом. У нее была такая привычка, от нервов, когда она волновалась или беспокоилась. Она пыталась не думать об аварии.
– Прошу прощения, – произнесла она, ни к кому прямо не обращаясь.
– Бога ради, – сказала Беа, – не надо извиняться за то, что поешь.
– Это та песня из «Кошек», – сказал Джек. – Я сейчас заору.
– Прежде чем мы закончим, – вмешалась Франси, прекращая эту слишком знакомую ей перепалку, – я бы хотела поблагодарить Джорджа. Не буду вдаваться в частности, достаточно сказать, что устроить Лео в клинику, договориться о соглашении, сделать все необходимое – на местном уровне, – позаботиться обо всем, не дать истории попасть в газеты – все это было блестяще, и мы бы повели себя неправильно, если бы не отдали ему должное, не поблагодарили за эту действительно блестящую работу, за профессионализм, и так далее и так далее.
Она кивнула Джорджу, как монарх, выражающий признательность верноподданному.
– Нам повезло, – сказал Джордж, стараясь не смотреть на Беа, руки которой замерли. – Все сложилось в нашу пользу. И ваша мать права. Все могло бы пойти гораздо, гораздо хуже. Я бы положил это в папку «лучший сценарий из возможных».
– Видимо, у нас разная система классификации, – сказала Мелоди.
– Так лучше для нас всех. – Франси встала и надела пальто. Мелоди пришлось собраться, чтобы не потянуться потрогать богатую темно-синюю ткань. – Мы не хотим, чтобы об этом говорил весь Ист-Энд.
– Мне наплевать, о чем говорит Ист-Энд, – сказал Джек.
– Мне тоже, – добавила Беа, понимая, что встреча заканчивается и что она, возможно, была излишне молчалива.
Франси оборачивала вокруг шеи лавандовый шарф. Мелоди не сводила с нее глаз. Шарф был таким тонким и воздушным, что напомнил ей фрагмент из той детской книжки, которую она читала девочкам, когда они были маленькими, – о принцессе, у нее было платье, сотканное мотыльками из лунного света.
– Какой у тебя шарф, – сказала Мелоди. – Красивый.
– Спасибо.
Франси, казалось, удивилась. Она пощупала ткань, потом размотала шарф, сложила его аккуратным квадратиком и подтолкнула по столу к Мелоди.
– Вот, – сказала она. – Возьми.
– Правда? – Мелоди невольно затрепетала. У нее никогда не было ничего настолько изысканного. Он, наверное, дорогой. – Ты уверена?
– Уверена, – подтвердила Франси, довольная благодарностью, отразившейся на лице Мелоди. – Твой цвет. Немножко тебя оживит.
– Ты в последнее время говорила с Лео? – спросила у нее Беа.
Франси смотрела, как Мелоди оборачивает шарф вокруг шеи. Цвет был не ее, но смотрелось все равно неплохо. Она поманила Мелоди к себе и поправила концы шарфа, подоткнув их.
– Вот так, – сказала она. Повернулась к Беа. – Я с ним говорила на прошлой неделе. Коротко.
– Как он?
Франси пожала плечами:
– Он Лео. Голос у него был вполне нормальный, учитывая обстоятельства.
– Он понимает, что ты задумала? – спросил Джек. – Что твоя невероятная щедрость от нашего имени – это не подарок, а ссуда?
– Уверена, Лео не нужно говорить, чтобы он ответственно относился к деньгам; он не дурак.
Франси уже надевала перчатки.
– Но он Лео, – сказал Джек. – Он что, чудесным образом должен начать заботиться о том, что будет с нами?
– Мы должны дать ему шанс, – возразила Беа.
– Вы все с ума посходили, – констатировал Джек.
Голос у него был уже скорее усталый, чем злой.
Недолгое ощущение успеха из-за подаренного Мелоди шарфа покинуло Франси. Она сухо и коротко улыбнулась, ни на кого не глядя.
– Я прослежу, чтобы он с вами связался, как только вернется в город, – сказала Франси. – Это я сделать в состоянии.
– И что тогда? – спросил Джек.
Франси пожала плечами:
– Позовите его пообедать.