Всеми брошенный город

Анастасия Потапова Художник

Инесса Ганкина Редактор, автор предисловия, компьютерная верстка

© Галина Андрейченко, 2019

ISBN 978-5-4496-4970-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Город теней

Современный мир требует актуальности, он заполнен вспышками клипового сознания, скоропалительных суждений, эсэмэсками и лайками. Творческая элита, озабоченная скорее имиджем, чем ответственностью за сказанное, считает лайки под скандальными публикациями.

А где-то рядом по своему городу теней ходит безвестный автор, вступающий в вечный диалог с культурными традициями прошлых эпох:

В мир Галины Андрейченко запросто входят не постучавши Гамлет и заблудившийся Петрарка, Моцарт и донна Анна, Данте и Бродский. Может показаться, что речь идет о попытке сделать из собственного поэтического текста свалку общеизвестных культурных символов или зал провинциального музея, где давно не было посетителей. Но все в точности наоборот – использование мифологизированных имен и образов в непривычном контексте, сталкивание смыслов и символов приводит к рождению уникального авторского пространства – всеми брошенного города, где бродит Последний свидетель.

Этот взгляд наблюдателя и сталкера, ведущего из прошлого в будущее, возможно, две основные авторские позиции. Почти отчужденное «я», скрывающее за мерным шагом классического стиха обнаженное горло лирического героя. Вечные недопутешествия, в Европу, в культуру, в детство, да мало ли куда еще, и везде за блестящей оберткой обыденности трагическая суть вещей.

Галина Андрейченко смело взрывает все стереотипы «женской» поэзии. В разделе как бы про любовь – бесстрашная мольба о горечи:

Такой разговор с судьбой позволяли себе только великие предшественницы, Ахматова и Цветаева. Вообще-то в текстах Галины Андрейченко считывается традиция русской литературы Серебряного века, но эта перекличка, тонко простроенная на нюансах и оттенках строфики, смыслов, символов, мест и фигур, служит тайным кодом для посвященных.

Книга завершается уникальным по смысловой наполненности, энергетической насыщенности и поэтическому совершенству «Венком сонетов». Анализ его подобен препарированию симфонии Моцарта… Я не люблю превращать в хладные трупы прекрасные литературные тексты.

«Всеми брошенный город…» Галины Андрейченко – густонаселенное место. Приглашаю читателя в путешествие по его улицам и переулкам, чердакам и подвалам, музыкальным гостиным и кофейням. Запаситесь терпением и ничего не бойтесь… Одним словом, вперед вслед за автором – и открытия не заставят себя ждать!

Я Вас люблю, безвестный автор,
Мы разломились на два века,
На два окна чужой гостиной,
Ослепших, глядя в мутный двор.

Бродя по бивням городов,
По чердакам пустых столетий,
Вдруг осознать себя последней
И угадать, не сосчитав.

Мой друг, вагон бренчит, запаян с двух сторон.
Окно в Европу? Да. Носитель – коридор.
Смиренье на часах пронзительно старо,
А время – вкривь да вскачь – невыловленный вор.

Пошли мне горечь, как осенний лес,
Там под корнями роются юдоли,
Там даже прародительница-лесть
Бесстыдно прячет голову в подоле.

Инесса Ганкина,культуролог, психолог,редактор книги

Посмертные письма

1

Мой бедный друг… Здесь рыщут темь и течь,
В кварталах неопознанного века,
И колкий голос в обмороке свеч
Укажет дверь, сворованную ветром.

Дождь вытопчет в оранжерее фраз:
«Скорбя о всех, скучаю о немногих…»
Вслед комнате, где запертые боги
На смолкший миг подумают о нас.

2

Мой бедный друг, куда нас отвезли? —
Земля и здесь ко мне неблагосклонна.
Невыносимо засыпать вдали
От бездности асфальтовых рулонов.

В собор утрат, под кладбище отрад
Вползет безродной глиною отсталость.
Душа моя, я только до утра,
А что в потемках от меня осталось?

3

Мой бедный друг… А в городском кольце
Плескалась юность ожерельем фрезий,
И утопал наш завтрашний концерт
В речном нравоучительном прорезе.

Побоище изверившихся струн
Осклабилось ухмылкою склероза,
И дворник в ореоле Lacrimosa
Вверял цветы вечернему костру

ВСЕМИ БРОШЕННЫЙ ГОРОД

Лукавое лето

Это был до отчаянья мокрый платок

И до моря беспамятства пляшущий свитер.

Во дворах хулиганил вселенский поток —

Впрямь: начало потопа, никак не сбежать и не выйти.

Это был холодеюще-пряный пейзаж —

Знать, во вкусе дождей тополиная горечь.

В грубых стеклах застрял слабый голос «не плачь», —

Ты в охапке несешь неродной, всеми брошенный город.

А потом и тебя понесет торжествующий шквал,

Заколышутся тряпки зелено-лопочущих листьев,

Но лукавое лето устанет заигрывать с кистью,

Бросит, словно очнувшись: «Ну что за дурак рисовал!»

Танец детства

Здесь мы прятали туманы,
Обводили числа красным,
Сны расписывали горлом
Исторически цветно.
Занавесочки жеманно
Отблистав, под утро гасли,
И раскручивался город
Бородавчатым сукном.

Дневники легли под сердце,
Ледяной хрустя коростой,
И с танцующей Жизелью
Снег безжалостный царил.
Но случилось оглядеться:
Вот он, мой глазастый остов,
Чем ты плачешь, неужели
Это только глицерин?

Штукатурка, клочья, дранка
Переехавшего века
И ученые записки
Старосветского пера,
А за ним ступени танго
С газированной подсветкой
Детства… Танец независим,
Всех рассыпал… Мне пора.

Бродя по грудам городов…

Бродя по грудам городов,
По темноте пустых вагонов,
Дорожный занавес отдернув,
Вдруг обернуться голышом…

Дорога грезит о ростках,
Но бережет отцветший камень,
А вдруг, избитый хором капель,
Он паутинкою всплакнет?

Пугая кротость потолков,
Где запылился древний ливень,
Вдруг отыскать, как неповинен
Проклятый мир в твоих грехах…

Бродя по бивням городов,
По чердакам пустых столетий,
Вдруг осознать себя последней
И угадать, не сосчитав.

Со стебля слепой дороги…

Со стебля слепой дороги
Сползали, куда кто мог, —
Шаталище душ двуногих,
Душилище шатких ног.
Фальшивят дожди на арфах,
В пространство вкрапляя бред,
А в горле застрявший завтрак
Себя обратил в обед.

Слепая удавка-осень
Упрямо вела в тупик.
Куда еще кости бросить? —
Спросите у дамы пик.
На стебле слепой дороги
Две улицы – вверх и вниз,
Те еще недотроги,
Под поступью извелись.

Здесь пешие не в фаворе,
Здесь пепел не разгрести.
Мне слышатся вскрики моря,
Но к морю не по пути.
Сирены летят в остроги,
Солома летит со лба…
На стебле слепой дороги
Слепая висит судьба.

Вы снова роетесь в ночи…

Вы снова роетесь в ночи
В отекших улицах сознанья,
Огрызки скорчившихся зданий
Разворовав на кирпичи.
Шагает дождь в дыму листвы.
Как странно… Мне опять не спится.
Мой дом сгорел от дохлой спички,
А где-то рядом грелись Вы…

Ветшает буря у двора,
К ногам ссыпая дни и лица.
Уже не выпадет родиться
Ни завтра, ни позавчера.
Оледенеет вал дождей
Неотвратимою громадой,
Сегодня я простилась с мамой,
А Вы – на облаке диджей.

Весна разбрызгала асфальт
Гремучим крошевом истерик
И зареклась расти и верить,
В горшке воспитывая фальшь.
Под песню запертых стихий
В чулане квакнула галоша…
Пора! Я Вас сегодня брошу.
А Вы пока еще стихи…

Свет. В хрустале лебеда…

Свет. В хрустале лебеда.
Солнцевороты исканий.
Дремлет забытый мираж —
Вневременное желе.
Вместо окошек – слюда,
Комната продрана в камне.
Первопоследний этаж
Мясом и костью в земле.

Мшистая сказка про нас,
Ласковый ветер за ворот,
И заостряют уют
Тонкие иглы ресниц.
Ближе и ближе каркас —
Враз остановленный город,
Где на деревьях поют
Снимки исчезнувших лиц.

В окаменевшей пыли
Старые сумерки в прозе,
А в живописных горстях
Грузно колышется сон.
Волосы в стену вросли,
Комнату сплющил бульдозер,
Лишь уцелел на сносях
Сердца зелёный бутон.

Отъезды

1

А потом… Это жгучая топь сигареты,
Неминуемая, как завтрашний день,
О котором плачет «многая лета»
И припомнят круги по трусливой воде.

На всем серьезе глупила природа,
Даря оторванное сентября,
И душно скапливались бутерброды,
Тени намазывая на себя.

Скрестилась банальность с мазком виртуоза —
Страсть календарен на ветке лист.
Не так уж часто бывает поздно,
Просто выпадет карта: не дождались.

2

Эти письма оттуда навязчивы, как резеда:

Приоткроешь – и вьется труха болевых многоточий.

Иглы дарственной хвои на грубой обшивке пруда

Откровенно молчат о проделках рождественской ночи.

Второпях и задаром пристроен последний наряд,

Будет праздник чужой допоздна примерять подземелья.

А пока безнаказанно окна латает ноябрь,

А ушедший корабль в океане подавится мелью.

В городских разнобоях живет недотепа-квартал,

Где дрова на салазках блаженные возят из парка…

В небо въехавший лайнер от бедного сердца отстал,

И начистила кости твоя Триумфальная арка.

3

О, эти согбенные встречи взаймы,
Дремучие храмы пророчеств!
И в листьях буксуют подводы зимы. —
Вы гости? Подъезд обморочен.

Проследуют дальше… А ты посиди
В своем одиночестве терпком.
В завязанной флейте потерпят дожди,
Ночные прибои – не терпят.

Я – после… Меня не увидит никто
У привязи ампельных кущей.
Вгрызаются пальцы в карманы пальто,
А холод и там. Вездесущий…

P.S

В потемках чужих историй
Шаги расползутся спать.
Мой голос утонет в хоре,
А осень уходит вспять.
Всю жизнь беспросветно спорим
До белых ключей в кудрях…
Смотри: над ячменным полем
Ночует хромой ветряк.

Размолот хребет в сюжете,
Чутья – ни в одном глазу.
Кого подгоняешь, ветер? —
Колеса не повезут.
От горла снега отступят,
Потянется дым из книг,
А лавры найдутся в супе
И лягут за воротник.

Волной, уходящей в дюны,
Мы длимся, но с кем, но где?..
А песня срывает струны
Краями твоих ногтей.

1996

Солнце, солнце…

Солнце, солнце, северное око,
Оплети меня сторукими лучами…
Тусклый город в дрожи водостоков
Поводил скрипучими плечами.
Кто бы рассказал, куда я еду, —
Все дороги выпали в осадок.
От корней покинутого сада
Поезд-призрак мается по свету.
Корчатся чугунные мозоли
И дождями съедены колеса.
Вдрызг накуролесившись по Зоне,
Крякнет и в судьбу мою вопьется…
Солнце, солнце, северное око, —
Тощ фонарь для городского чрева.
Пахнет сырью, ржавчиной и воском
В уголке соломенного хлева.

И было так сладко…

И было так сладко, но воздух настоян на грусти,

Всю сбивчивость судеб просчитывал лающий поезд

Вдогонку, отчаянно ниже, семью этажами;

Выдумывай: греться о рельсы иль кланяться в пояс?

А кто-то останется спать в однобокой постели,

А кто-то – целить глицерином потухшие розы,

А где-то – разбухшие вечностью поиски смысла,

Чей оттиск секунды в окне отпечатался грозном.

А рядом – лежит за стеной эмигрантское успокоенье. —

Превыше меня осознать все дырявые стены,

И робкая радость здесь скоро обучится плакать

У синего ветра, который весною и летом осенний.